Моисей Янковский - Шаляпин

«Аксарин предлагал мне петь 30 августа „Жизнь за царя“ и, кажется, с благотворительной целью. Все это было бы хорошо, если бы не тяжкий момент, который переживаем теперь мы все, русские люди. Если взглянуть серьезно на всю нашу жизнь и увидать тот ужас, к которому привели нас традиции, глупейшие и ничтожнейшие, то, думается мне, — как смешно будет, в дни, когда целый народ, может быть, стоит на краю гибели, когда гибнут сотни тысяч людей, исключительно от заведенных нашими царями и их жалкими приспешниками традиций, для них только удобных, повторяю, как смешно будет 30 августа распевать „Жизнь за царя“ […] Ты же знаешь, как я смотрю на вещи, — „Жизнь за царя“ я всегда пою как прекрасное музыкальное произведение, играю Сусанина потому с удовольствием, что считаю фигуру эпической, но когда все это суют исключительно для поддержки „хозяина вотчины“ (называемой Россией), право, становится противно, и даже прекрасная роль и музыка — меркнут. Нет уж, довольно кривляний, не хватает терпения!»

Речь шла, как видим, не о самом произведении Глинки, а о попытке использовать его для целей монархической пропаганды. И вскоре, когда опера шла в иных условиях, Шаляпин выступил в ней и продолжал петь Сусанина в последующее время. Эпизод с «Жизнью за царя» в известной мере характеризует настроения Шаляпина.

Вообще, встреча с рабочими на организованном для них концерте произвела на артиста сильное впечатление, сказавшееся не только в отношении к показному патриотизму, навязываемому правительством. Когда он узнал, что петроградский антрепренер Аксарин объявил о выпуске абонементов по повышенным ценам на спектакли, между прочим, с участием Шаляпина, он понял, что подобное мероприятие преследует скрытую цель: обеспечить успешное распространение дорогих абонементов под прикрытием его имени — и потребовал прекращения продажи. Чувствовалось, что он всячески желал оберечь свое имя.

Тяжелый ход войны и наступавшая коренная разруха в стране постепенно создавали трудности в тылу. Артиста тревожили продовольственные затруднения; он задумывался о своей многочисленной, разделенной надвое семье, о большом количестве людей — родных и прислуживающих, существование которых зависит от него одного. Его пугали слухи о начинающемся брожении. Он писал М. Волькенштейну в сентябре 1915 года: «Очень скучаю, конечно, по нашему петроградскому житью-бытью, но… в этом году едва ли, думается мне, мы будем проводить время в этом городе! С Думой хотят сделать скандал. Боюсь, что это будет скандал неприятный. Москва, пожалуй, выйдет на улицу».

Его тревожили обострившиеся отношения некоторых буржуазных партий Государственной думы с царским правительством, приведшие в те дни к роспуску Думы, и усиливавшиеся разговоры о том, что бездарное правительство ведет страну к поражению и полной разрухе, что спасти страну может только «ответственное правительство», то есть блок буржуазных партий.

Военные события все время пугали артиста. Он писал дочери Ирине в марте 1916 года: «Война тянется бесконечно — когда будет конец — никто не знает, что будет после войны, тоже неизвестно, и это еще более действует на нервы и раздражает». Он все время находился в предчувствии неясного и мрачного будущего.

В 1915 году большое внимание вызвали сообщения в прессе, что Шаляпин собирается сниматься в фильме по пьесе «Псковитянка» и что режиссером будет А. Иванов-Гай. Было неожиданно и странно, что певец избрал для себя немое кино, лишавшее его возможности показать самое главное в своем творчестве — голос и интонационное богатство. Всех занимал вопрос, что получится из этого эксперимента. Сам Шаляпин думал, что, если опыт удастся, то за «Псковитянкой» могут последовать другие киноленты с его участием.

Массовые съемки предполагались в Пскове. Но возникало опасение, что из-за близости фронта военные власти могут их не разрешить. Действительно, от съемок в Пскове пришлось отказаться.

Отклики на быстро снятый и сразу же показанный фильм были различны.

Журнал «Театр и искусство» отозвался на демонстрацию фильма, вышедшего в конце 1915 года, доброжелательной заметкой. «Приятно отметить, что Шаляпин не только знаменитый певец, но и прекрасный кинематографический актер. Он прекрасно мимирует, жестикулирует, дает сильные сцены. Картина поставлена богато и хорошо. Надписи не крикливы, кратки и грамотны. Народа на вече во Пскове согнали массу, и толпа играла очень живо. Жаль только, что съемки не происходили во Пскове».

Интересны высказывания кинематографической критики того времени. «Кино-журнал» писал о Шаляпине — Иване Грозном: «Он не только не потрясает и не изумляет; он даже к концу картины несколько утомляет зрителя. Вся игра его — это какая-то бесконечная сплошная гримаса. Он страшно ворочает пустыми белыми глазами, он скалит рот и скашивает губы, он морщит лоб и шевелит бровями, он крючит пальцы и весь гнется и извивается».

Журнал «Пегас» утверждал: «Игра Ф. И. Шаляпина напомнила игру трагиков старого времени: много позы, подчеркнутая мимика, замедленный жест. Вас охватывает чувство стыда за Шаляпина, точно пред вами ходит человек, взобравшийся на ходули». Зато журнал «Кинематограф», где в качестве рецензента выступила писательница Нагродская, выразил иную точку зрения. Считая, что фильм этот крупное событие, Нагродская писала: «По-моему, эту ленту следовало бы сохранить, как вообще сохранить для потомства игру современных артистов».

Сам Шаляпин критически воспринимал дебют в кинематографии и в ближайшие годы не повторил его.

В 1915 году исполнилось двадцать пять лет его сценической деятельности. Артист отказывался от проведения юбилея, полагая, что в военное время этого делать нельзя.

Тем не менее дата была все же отпразднована дважды. 23 ноября Шаляпин выступал в театре С. И. Зимина в «Жизни за царя». Спектакль прошел при сплошной овации зрительного зала в адрес артиста. После сцены в лесу состоялось чествование при открытом занавесе. Труппа Зимина (спектакль происходил в помещении Солодовниковского театра, где когда-то Шаляпин участвовал в постановках мамонтовской Частной оперы) поднесла ему адрес, написанный в старорусском стиле на большом куске кожи. Шаляпин обратился к публике с речью, в которой заявил, что в зале присутствует Савва Иванович Мамонтов и что он желал бы обнять человека, которому стольким обязан. Мамонтов вышел на сцену, и вечер обратился в чествование и Шаляпина и создателя Московской Частной русской оперы. Повторилось чествование и в Большом театре.

Среди многочисленных приветствий выделяется адрес от Московского Художественного театра.

«За те высокие духовные радости, которыми Вы питали нас; за то, что мечты наши черпали веру и силу в Ваших художественных достижениях; за то, что в наших работах мы часто пользовались уроками, продиктованными Вашим гением; за то, что Вы так высоко держите знамя сценического искусства, — нашего искусства; за то, наконец, что Вы поддерживаете в людях веру в богатство русского народного искусства, — в день 25-летия Вашей деятельности, глубокоуважаемый и дорогой Федор Иванович, Московский Художественный театр в полном своем составе, со старыми и малыми, низко Вам кланяется.