Артем Луниш - Близнецы

Напевал, улыбаясь белыми деснами, и помахивая в такт свободной рукой, сидящий за рулем мужчина.

Артем уже далеко забрел в лабиринт покосившихся заборов, разваливающихся изб — обитаемых и нет, серых сморщенных лопухов каких-то доисторических размеров, тощих садов, заполоненных неизвестными ему маленькими черными птичками, неприятно скрежетавшими клювами. Вокруг бродили тощие злые козы, одичавшие коты, прибитые жизнью угрюмые дворняги, словом, самая разнообразная живность, а людей не было. Один раз только встретилась ему компания подростков: с одинаковыми, коротко остриженными волосами неопределенного цвета, серой кожей и в шуршащих спортивных костюмах. На вопрос Артема о магазине они ответили презрительным молчанием и прошли, не останавливаясь, мимо. Пожалуй, надо было идти назад, к старухе или хозяину, но делать этого не хотелось. В конце концов, ни одного перекрестка он еще не прошел, и если двигаться все время прямо, рано или поздно магазин должен попасться.

Посеревшие от дождя и времени кубы пятиэтажек становились все ближе и выше, ноги ныли все сильней, а ни магазина, ни людей видно не было. В конце концов Артем плюнул, перекурил, и пошел назад.

Навстречу ему шли давешние подростки. В руках у них были видимо тяжелые, приятно бугрящиеся и позвякивающие пакеты.

— Где здесь магазин? — рассердившись, закричал Артем. Дорогу им заступить он, впрочем, не решился.

Подростки синхронно прошлись по нему тяжелыми пустыми взглядами — будто какой-то безрадостный порыв ветра ударил ему в лицо — и молча прошли мимо.

Небо потемнело, наливаясь грозной синевой, морось вдруг поутихла. Маленькие черные птички возбужденно скрежетали, коты и собаки попрятались в свои немудреные убежища, и одинокая белая коза, привязанная к чьему-то забору, блеяла с экстатическим ужасом.

И грянул гром, и хлынул дождь, и ударила молния, и в ее мгновенном пронзительном свете вспыхнули перед Артемом крупные печатные буквы: «Магазин» и стрелочка.

Это был маленький железный щит, замаскированный с другой стороны маленькой голубой елью. Стрелочка указывала на самую обыкновенную избу, но сейчас было не время для сомнений.

Бросившись через палисадник и распахнув деревянную дверь, Артем действительно оказался в магазине. Стеклянные прилавки, кафельный пол в разводах засохшей грязи, жужжащее радио и кучка чернобородых и краснолицых мужчин, столпившихся у пластикового стола в углу — традиционная обстановка, знакомая народу России с детства — не то что успокоила, но даже умиротворила его, утешили и примирила с покатившейся Бог весть куда жизнью. С мягкой, просветленной улыбкой он накупил продуктов, водки (в дипломатических целях), побольше шоколада — детям (он понятия не имел об их вкусах, а потому исходил из стереотипичных представлений), пива и сигарет — себе. С той же светлой улыбкой он вышел в дождь и, радуясь тяжести в руках, пошел домой. Пот, мешаясь с дождевой водой, тек по его лицу, но улыбки смыть не мог.

И онипровели прекрасный вечер. Поужинали сваренным общими усилиями сырным супом, а потом Артем сидел у окна, попивая пиво, дымя сигаретой и глядя на затихающую грозу, а близнецы, закутавшись в одеяла, играли в одолженные у Андреича шахматы.

Сам же Андреич в непонятном радостном волнении бродил внизу, прислушиваясь к своим нежданным постояльцам и никак не мог выгнать с краешка сознания мелкую, назойливую мысль: «Чего это он водки накупил? Думает, я ему порожняк какой-то подсунул?»

Отогнать мысль не удавалось, а подняться к гостю и объяснить (может быть, попутно продегустировав совместно самогон) Андреич стеснялся.

С грозой утихло и его томление. Выпив перед на сон грядущий стопочку, он лег спать — весь светлый, грустный, пронзительно чувствующий красоту мира и несовершенство человечества. Вдруг что-то кольнуло его сердце — ему вспомнилась Шапкина. Сдерживая рыдание, но не утирая выступивших слез, он лежал в темноте и сам не заметил, как заснул.

Артем проснулся от холода и еще от того, что по его телу бегали маленькие черные жучки. Он полежал немного, глядя в серый деревянный потолок. Из окналетел печальный белый свет. Было тихо, только где-то далеко-далеко играла музыка — попса 90-х, странно сочетавшая в себе быстрые ритмы и безмысленно-веселые тексты с минорной, обреченной мелодикой. Артем прислушался. За стеной, где спали близнецы, было тихо. Артем встал, потянулся, шурша смятой одеждой и хрустнув костьми.

Исщербленное маленькое зеркало, висевшее на двери, отразило изможденного сурового юношу в сомнительной щетине и царапинах. Отражение Артему понравилось. «Значит, вот как я сейчас выгляжу. Пожалуй, мужественнее, чем раньше».

На подоконнике лежала шахматная доска, на веревках под потолком висели вещи.

Артем вытащил из кармана сплющенную пачку, закурил и — не с тревогой, только еще с предчувствием тревоги, безымянным чувством, противоположным надежде — спустился вниз.

По кухне бродили куры, и по сеням бродили куры, а ни близнецов, ни хозяина видно не было. Чертыхнувшись, Артем вытащил мобильник — 7 часов утра. Чудесно, иначе и не скажешь.

Далекая музыка утихла, пролязгала по шоссе какая-то колымага.

Артем набрал Гипнос. Сбросил, едва она взяла трубку. Если может говорить, значит, все хорошо. Экран засветился приветливым голубым огоньком — перезванивала. Снова сбросил, перезвонил сам.

— Алло! — весело сказала Гипнос.

— Вы где? — злобно шепнул Артем.

— На речке, — растерянная его недовольством, ответила Гипнос.

«Что еще за речка?» — подумал Артем, а вслух сказал, — немедленно домой. Что вы, издеваетесь, что ли?

— Хорошо, — после паузы сказала Гипнос. Голос у нее был серьезный и грустный.

— Все, давай.

— До свиданья.

Артем запихнул мобильник в карман и, повернувшись, столкнулся с чуть светившейся в темноте пятнистой головой Андреича.

— Доброе утро, — сказал Артем.

— Вы бы дали детям отдохнуть, — после паузы сказал Андреич, — а то только испортите.

— Спасибо, но я сам справлюсь, — вежливо ответил Артем.

— Я и не сомневаюсь, — льстиво отвечал Андреич, увлекая его на кухню, — а вы простите, кто? Старший брат?

— Дядя, — ответил Артем, — вот, доверила сестричка.

— Ага, ага, — кивал Андреич, разливая жидкий чай в пыльные фарфоровые кружки, — угощайтесь, — он подвинул Артему вазочку с цементным брикетом халвы.

— Спасибо, — Артем глотнул безвкусного чаю, колупнул, чуть не сорвав ноготь, твердокаменную халву.

Кухня, довольно чистая и даже со свежей скатертью на столе, была украшена многочисленными фотографиями умирающего Ельцина. Черно-белыми, цветными, психоделически-яркими, выдержанными в мягких, полупрозрачных тонах итальянского неореализма — но везде первый президент России, страдальчески зажмурившись, давился распухшим мясистым языком, а по пухлым щекам его текли черные нефтяные слезы. На заднем плане угадывалась высокая фигура в плаще и шляпе с узнаваемым профилем Владимира Владимировича Путина.