Михаил Макеев - Николай Некрасов

Конечно, благосклонность такого человека могла очень много значить для юного гения. По логике Некрасова, его стихи должны были понравиться Жуковскому, поскольку были похожи на его собственные. Жуковский же был настоящий художник, и потому, конечно, «Мечты и звуки» не понравились ему — именно из-за отсутствия оригинальности. Никаких оснований предлагать молодому человеку покровительство Жуковский не видел. В его лице Некрасов едва ли не впервые столкнулся с подлинным художником, однако понять суть этой подлинности он, скорее всего, был еще не готов.

Сборник «Мечты и звуки» продавался в книжных магазинах Ильи Ивановича Глазунова и Василия Петровича Полякова (куда, судя по всему, он был отвезен самим автором и его друзьями) за полтора рубля серебром. Покупали его плохо, чего, впрочем, стоило ожидать хотя бы по малой известности автора широкой публике.

Книжка не вызвала большого шума и в литературных кругах. В течение полугода (примерно до августа 1840-го), пока сборник еще лежал в книжных лавках, выходили немногочисленные рецензии, преимущественно благосклонные, что называется, «поощрительные» (едва ли не самый восторженный отзыв был дан имевшим крайне дурную репутацию критиком и литератором Леопольдом Брантом, в тринадцатом номере газеты «Русский инвалид» назвавшим стихи Некрасова «прекрасными»). На этом фоне помещенный в третьем номере «Отечественных записок» резко отрицательный отзыв Белинского (вторую отрицательную рецензию написал в «Литературной газете» критик Василий Межевич, которого Некрасов считал своим недоброжелателем, а следовательно, она вообще не шла в счет), которому Некрасов впоследствии приписывал судьбоносное значение, не выглядел приговором. Наоборот, книжный дебют можно признать успешным.

Некрасову, однако, так не казалось. Неизвестно, действительно ли он скупал и уничтожал тираж (это выглядит неправдоподобно, поскольку вряд ли книгопродавцы книгу купили — скорее всего, взяли на реализацию; следовательно, ему надо было просто забрать непроданные экземпляры); однако представляется несомненным, что Некрасов ощущал: «Мечты и звуки» провалились.

Дело не только в том, что рецензиям не хватало «восторга», но и в том, что практически все они вышли из-под пера тех литераторов, которые его знали, среди которых он и так числился подающим надежды молодым поэтом, которые ему сочувствовали и оказывали покровительство еще до выхода сборника (Полевой, Плетнев, Менцов, Сенковский). То есть книга не принесла какого-то резкого изменения его положения в литературном мире. Неудача визита к Жуковскому, высказанное старшим поэтом отрицательное отношение к книге, видимо, заставляли Некрасова предполагать заранее, что сборник окажется холостым выстрелом, неудачной инвестицией. Тем не менее преобладание положительных рецензий в серьезной печати оставляло хотя бы слабую надежду на продолжение поэтической карьеры, и Некрасов еще до осени 1840 года (хотя всё реже) продолжает писать серьезные стихи в духе сборника «Мечты и звуки», рассчитывая, возможно, на чье-то новое покровительство. Последним таким стихотворением стало «Скорбь и слезы», напечатанное в ноябре этого года.

Такая раздвоенность, существование сразу в двух сферах — высокой и низкой — сохраняется у Некрасова еще почти год, хотя борьба за славу и признание в высокой сфере выглядит всё более безнадежной. Сама эта двойственность приобретает новые черты, которые обеспечивают победу низкой действительности над высокими устремлениями. Еще до выхода в свет своей книжки, в декабре 1839 года, Некрасов поступил на постоянную «службу» в новый, только начавший выходить журнал «Пантеон русского и всех европейских театров», издателем которого был книгопродавец В. П. Поляков, а редактором стал к тому времени уже довольно известный драматический писатель, автор популярных водевилей Ф. А. Кони. Познакомиться с последним Некрасов мог у Полевого, где тот часто бывал, или через Полякова, в книжных лавках которого продавалась книга Некрасова. Поначалу его обязанности были едва ли не корректорскими. Скоро, однако, Некрасов становится в «Пантеоне», а чуть позже и в «Литературной газете» (ее также начинает редактировать Кони, взяв в аренду у А. А. Краевского) своего рода доверенным лицом: выполняет редакторские, корректорские функции, начинает писать рецензии, давать собственные материалы. Работа у Кони продолжится до начала 1842 года. Тогда, только-только расставшись с работодателем, Некрасов будет отзываться о нем крайне едко, пародировать его, а позднее, в автобиографиях, станет игнорировать, даже не упомянет его имени (хотя о работе в «Пантеоне» и «Литературной газете» сообщит). Причины противоречивого отношения Некрасова к бывшему патрону, видимо, кроются не столько в самом Кони, обладавшем, по многочисленным воспоминаниям, добрым и отзывчивым характером, но в той роли, которую он объективно сыграл в жизни Некрасова.

Федор Кони был человек иной формации, нежели Николай Полевой. Он никогда не претендовал на первые роли в литературе, и редактировавшиеся им издания навсегда остались изданиями второго или третьего ряда. Он тоже писал в юности подражательные романтические стихи (с несколько большим успехом, чем Некрасов) и иногда продолжал их писать, когда начал редактировать «Пантеон». Однако романтическая поэзия со всеми ее атрибутами не помешала ему сделать карьеру критика и драматурга, специализирующегося на водевилях, комедиях с куплетами. К такой «легкой» литературе Кони относился серьезно, добившись на этом поприще больших успехов, создав несколько классических русских водевилей.

Кони не относился к сочинительству в развлекательном жанре как к приработку, к падению или временной задержке на пути к славе великого поэта. Он согласился редактировать театральный журнал, что соответствовало его собственным литературным интересам, однако публиковал не только пьесы, но и театральную критику, а также прозу и стихи, не имеющие никакого отношения к театру. На страницах «Пантеона» можно было встретить как произведения больших поэтов, так и эпигонские философские медитации (в том числе в авторстве самого Кони) по соседству с фривольными водевилями (опять же вышедшими из-под пера самого редактора). В «Пантеоне» легко находилось место и «серьезным» романтическим стихам Некрасова, и его стихотворным фельетонам. Эта всеядность прежде всего отражала эклектические пристрастия самого Кони, но и соответствовала интересам достаточно широкой аудитории его изданий, для которой не было высокого и низкого, а было интересное и скучное, веселое и грустное, новое и устаревшее. Эта публика только недавно начала диктовать свои требования литературе и театру, но всё больше набирала силу.