Матвеев Александрович - Чайф

Шахрин распелся, они настроились, Огоньков понажимал какие-то кнопочки-клавиши на «Соньке», и все началось.

Я слушал из коридора, мне нравилось, да и как могло это не нравиться? Молодой и полный чувственности голос Шахрина, виртуозная гитара Перова — все это переплеталось и превращалось в нечто если и не совсем сказочное, то практически на грани.

Иногда мне хочется пережить те ощущения снова. Да, я знал все эти песни, любил их, но сейчас они внезапно стали иными: в них появились плоть и какое-то неистовство, сентиментальность внезапно исчезла, на ее место пришла мужественность, отчего лиризм Шахрина пробирал уже совсем до дрожи. Может, потому он до сих пор поет часть песен из того альбома на концертах «Чайфа», причем — именно в той версии, в какой они записали их с Перовым.

Чуть позже, уже в мае-июне, Шахрин сотоварищи — Вадиком Кукушкиным и Олегом Решетниковым, ну, и понятно, что с Бегуновым, записали первый альбом собственно «Чайфа», который назвали «Дурные Сны». Тоже в акустике, тоже дома, только уже у Шахрина. Писали на «Sharp», микрофоны опять были привязаны к стульям, да был еще простенький пульт «Карат».

Самой знаменитой песней из этого альбома стал «Рок-н-ролл Этой Ночи», хотя и остальные песни до сих пор звучат на концертах «Чайфа», что электрических, что акустических, потому как хорошие песни живут и много лет спустя после появления на свет.

Не помню уже, как возникла у Шахрина идея объединить обе записи — «Волну Простоты» и «Дурные Сны» в единое целое. Но она возникла, и появился двойной альбом, названный «Жизнь в Розовом Дыму». Вскоре я переправил его своему московскому знакомому, хорошо известному «магнитописателю» Саше Агееву, и первые записи «Чайфа» начали свою собственную жизнь, как оказалось — вполне удачную.

А сама группа… У нее все еще было впереди!

С Шахриным мы продолжали интенсивно общаться. Не могу сказать, что стали очень близкими друзьями — Шахрин всегда был очень домашним, да и сейчас такой, я же тогда много тусовался, хотя сейчас стал таким же домашним, как Шахрин.

Но хватит пока про Шахрина, надо про Решетникова с Кукушкиным. Опять из «Чайфstory» Лени Порохни (спасибо, что разрешил цитировать!).

«…Этим двоим, Олегу и Вадику, было по семнадцать лет, были они друзья, одноклассники, и была у них группа. То есть на самом деле группы не было, но они о ней мечтали. Ребята бредили музыкой, бредили наяву и весьма энергично. Лидировал Кукушкин, мальчик развитой, интеллектуальный, но немузыкальный. „Тогда Вадик учился в школе, сочинял сюрреалистические стишки и рассказики, — вспоминает Шахрин, — такой „Маяковский в желтой кофте“, помноженный на четыре“.

А поскольку в те времена любое неформальное творчество мыслилось не иначе как творчество музыкальное, Вадик все надежды связывал с будущей группой, которую и пытался организовать методом фантазий в компании двух одноклассников. „Это была школьная группа, которая никогда инструментов не видела и не представляла, как на них играть, — вспоминает Решетников. — Мы разговоры разговаривали“. Придумывали будущие костюмы для будущих выступлений, роли между собой распределяли, решали, кто на чем играть будет… „Вадик себе забрал клавишные, еще один друг забрал бас-гитару, а мне сказали: будешь на барабанах играть… Надо барабанщика — буду барабанщиком, я не брыкался, мне что барабаны, что панк-труба — все было пополам. Где-то полгода проговорили, и третий разговорщик ушел, мы вдвоем остались“ (Решетников).

Продолжали фантазировать. А Решетников после восьмого класса во исполнение поручения стать барабанщиком поступил в музыкальное училище.

Олег являл собою тип молодого человека, который всегда и принципиально „сам по себе“. „Олег — очень закрытый человек, он всегда был очень закрытый, про него невозможно что-то определенное сказать“ (Кукушкин). Он был очень музыкален, очевидно талантлив и несколько уже захвален: „Его всегда хвалили все педагоги, что очень талантливый, одаренный, что может стать хорошим музыкантом… Но заниматься он не занимался никогда“ (Кукушкин). К моменту поступления в Свердловское музыкальное училище им П. И. Чайковского (или просто „Чайник“) Олег окончил две музыкальные школы, одну по классу аккордеона, вторую — по барабанам… И в училище понял, что в училище ему делать нечего. „Сколько я в Чайнике ни учился — нормального барабана не видел, а потом понял, что барабаны мне не интересны“ (Решетников).

С барабанами не складывалось, но к Вадику заглядывал, жили-то рядом. И говорили о группе. Уже довольно вяло, ибо время шло, а группа все не группировалась.

К Шахрину до того они заходили, но почти случайно: „Общий знакомый нас свел на почве обмена пластинками“ (Кукушкин). „Нужно было пластинки поменять, кто-то меня попросил, дал адрес, сказал, что парень меняет что-то… Зашли, поменяли, поговорили“ (Решетников). И все. Никакой общности, не считая внушительной Володиной пачки „фирменных пластов“, о которой семнадцатилетним парням приходилось только мечтать. Более того, по всем приметам Шахрин ни к музыке, ни к творчеству никакого отношения иметь не мог: был заметно старше, семьянин и даже отец, работал монтажником на стройке, и, что важнее всего, вид имел для любителей полулегальной музыки несколько даже отпугивающий: „Такой „комсомольский деятель-молодец“. Был он, во-первых, активный, во-вторых, явно какой-то идейный; я же тогда не знал, какие именно у него идеи…“ (Решетников).

„Мы говорили с ними про музыку, и однажды у меня дома я сыграл пару песен. Олег сказал, что он учится в Чайнике, и начал по коленкам подстукивать, Вадик стал фантазировать на тему „надо группу делать, классно будет“… Так пошли разговоры о музыке, разговоры о группе“ (Шахрин). Дальше разговоров дело не шло, Шахрин был бы и рад присоединиться к группе мечтателей о группе, но будучи человеком ответственным, отдавал себе отчет в том, что права такого не имел. Семья, дом и т. д., квартиру нужно, но даже это не главное, главным было вот что: болтовня о музыке со всех практических точек зрения была совершенно бессмысленна и бесперспективна. За окном стоял 1983 год, мечты о группе бродили в головах либо совсем мальчишек, вроде Олега и Вадика, либо совсем сумасшедших (о них позже).

Для тех, кто молод или запамятовал: общественно-политическая ситуация в 1983 году была хреновая. А в 1984-м стала и того хуже. Ни о каких дурацких штуках типа рок-групп, песен, музыки и „вообще“ речи не было и быть не могло. Не могло, и все тут. Это было очевидно, это знали все. Все знали, что это навечно. Или навсегда.