Питер Гай - Фрейд

Джонс еще некоторое время провел с Юнгом в Бургхельцли, побольше узнал о психоанализе и весной 1908 года разыскал Фрейда на конгрессе психоаналитиков в Зальцбурге, где тот прочитал впечатляющий доклад об одном из своих пациентов – «человеке с крысами». Не теряя времени даром, в мае того же года Джонс посетил квартиру на Берггассе, 19. Там он встретил сердечный прием. После этого они с Фрейдом часто виделись, а перерывы между встречами заполняли пространными регулярными письмами. Несколько лет в душе Джонса происходила внутренняя борьба. Его одолевали сомнения по поводу психоанализа, но, когда Эрнест Джонс нащупал почву под ногами, почувствовал себя полностью убежденным, он превратился в одного из самых энергичных сторонников Фрейда, сначала в Америке, затем в Англии, а в конечном счете и во всем мире.

Кампания в поддержку идей Фрейда, которую Джонс развернул в Канаде и на северо-востоке Соединенных Штатов, отчасти была делом вынужденным. Начало его медицинской карьеры омрачилось скандалом: Джонса дважды обвиняли в недостойном обращении с детьми во время медицинского осмотра [97]. Уволенный с должности в детской больнице, он счел за благо переехать в Торонто. Обосновавшись там, Джонс начал читать лекции по психоанализу, как правило, невосприимчивой аудитории в Канаде и Соединенных Штатах, а в 1911-м приступил к организации Американского психоаналитического общества. Два года спустя, в 1913-м, он вернулся в Лондон – занялся практическим психоанализом и собрал вокруг себя маленькую группу английских последователей Фрейда. В ноябре Джонс уже победоносно сообщал основателю психоанализа, что «в минувший четверг было должным образом учреждено Лондонское психоаналитическое общество в составе девяти членов».

Едва ли единственный нееврей среди близких друзей Фрейда, Эрнест Джонс был одновременно своим и чужим. С присущей ему увлеченностью собирая еврейские шутки и еврейские выражения, он стал кем-то вроде «почетного еврея», который если не полностью, то почти вписался в относительно замкнутую психоаналитическую культуру Вены и Берлина. Его статьи, охватывавшие широкий круг вопросов, включая прикладной психоанализ, были отмечены скорее не оригинальностью, а ясностью и некоторой порывистостью – в чем Джонс сам признавался, когда сравнивал себя с женщиной. «Для меня, – говорил он Фрейду, – работа подобна вынашиванию ребенка для женщины; для такого мужчины, как вы, полагаю, она похожа на оплодотворение мужчиной» [98]. Не отличаясь оригинальностью, Джонс был самым убедительным популяризатором и самым упорным спорщиком. «Немногие люди, – не без восхищения признавался ему Фрейд, – умеют так противостоять аргументам других». Еще одна важная услуга, которую оказал Джонс, – ведение большей части обширной переписки с Фрейдом на английском языке. Сначала он жаловался, что незнаком со старыми немецкими буквами, – Фрейд писал «готическим» почерком, – и тогда мэтр вместо того, чтобы изменить их начертание, перешел на английский [99]. Этот случай убедил основателя психоанализа в необходимости совершенствовать владение его любимым иностранным языком [100].

В 1910 году Джонс уже всей душой был предан психоанализу, хотя его еще тревожили некоторые сомнения – и чуть меньше сам Фрейд. По крайней мере, к этому времени Эрнест стал менее загадочен для своих новых друзей-психоаналитиков, поскольку вначале им было трудно его понять и еще труднее предсказать. Летом 1908 года Юнг заметил Фрейду: «Джонс для меня загадочный человек. Я нахожу его странным, необъяснимым. Это его достоинство или недостаток? В любом случае он не простой человек, а умный лжец». Может быть, спрашивает далее Юнг, он «слишком большой почитатель, с одной стороны, и слишком большой оппортунист – с другой?». У Фрейда не было готового ответа на этот вопрос. «Я думал, что о Джонсе вы знаете больше, чем мог бы знать я, – писал мэтр Юнгу. – Я считал его фанатиком, который застенчиво мне улыбается». Но если тот действительно лжец, «…он лжет другим, а не нам». Каким бы ни был Джонс, заключил Фрейд, «меня, без сомнения, очень интересует национальная смесь в нашей группе. Он кельт и поэтому не совсем понятен нам, тевтонцам, и уроженцам Средиземноморья». Однако Джонс показал себя достойным учеником и был готов приписать свои сомнения относительно идей Фрейда иррациональной самозащите. «Короче говоря, – писал он основателю психоанализа в декабре 1909 года, – мое сопротивление было обусловлено не возражениями против ваших теорий, а отчасти влиянием сильного «комплекса отца».

Фрейд с радостью принял это объяснение. «Ваши письма являются для меня постоянным источником удовлетворения, – признавался он Джонсу в апреле 1910 года. – Я действительно удивлен вашей активностью, широтой вашей эрудиции и искренностью вашего стиля». Он радовался, что отказался «слушать внутренние голоса, намекавшие, что нужно порвать с вами». Теперь, когда все прояснилось, продолжал мэтр, он верит, что они будут «какое-то время идти и работать вместе». Два года спустя Фрейд вспоминал момент, когда он решил, что Джонсу можно доверять. Это было в 1909-м, после того как они долго беседовали в Университете Кларка в Вустере, штат Массачусетс. «Я очень рад, что вы знаете, как я вас люблю и как горжусь вашим высоким интеллектом, который вы поставили на службу ψA, – писал основатель психоанализа Джонсу. – Я помню, что впервые осознал такое свое отношение к вам в неприятный момент, когда после серьезных сомнений вы покинули Вустер, и мне в голову пришла мысль, что вы отдаляетесь от нас и станете чужим. Затем я понял, что так быть не должно и что я могу все изменить, проводив вас на поезд и пожав руку перед отъездом. Возможно, вы меня поняли, и в любом случае это мое ощущение оказалось верным, поскольку с того времени мы с вами наконец стали великолепно ладить».

Теперь уже ничто не могло остановить Джонса. В 1913 году он приехал в Будапешт для краткого курса психоанализа у Ференци и сообщал Фрейду, что они много времени проводят друг с другом в научных беседах и что Ференци «…очень терпелив в отношении моей эксцентричности и смены настроений». В письмах к мэтру Джонс с готовностью предавался самокритике. Фрейд, в свою очередь, выбрал по-отечески добродушный, а иногда и довольно грозный тон в отношении Джонса, который был на 23 года моложе. Ему нравилось поддерживать молодого человека при помощи постоянных – и искренних! – похвал. «Вы делаете большую работу», – писал основатель психоанализа. «Я радуюсь вашим частым письмам и, как вы можете видеть, спешу с ответом». И снова: «Мне очень нравятся ваши письма и статьи». Фрейд не жалел о времени, потраченном на то, чтобы приобщить этого ценного новобранца к общему делу.