Нина Никитина - Софья Толстая

Переступив через себя, она снова стала готовиться к отъезду мужа и старш их детей в Самару. Снова беспокоилась, что дети будут в жару по несколько раз в день купаться в реке Моче, одном из притоков Волги, и заболеют. Так и случилось. У Сережи начался кровавый понос. Муж стал ухаживать за ним, постоянно клал ему на живот теплую подушку, делал клейстер из крахмала с опиумом, также давал ему по 10 капель опиума два раза в день, заставил соблюдать строгую диету, состоявшую из куриного бульона и чая с сухарями. Софья, конечно, была не в восторге от подобного курса лечения, считала, что при кровавом поносе необходимо принимать касторку с тремя каплями опиума, а уже после этого делать теплые припарки. Но, слава богу, Сережа быстро выздоровел, стал весел и с удовольствием охотился на диких уток. Да и муж поправил свой желудок, а главное, нервы. Вылечился, как он утверждал, благодаря чудодейственному кумысу, которого ежедневно выпивал по двенадцать чашек. От этого теперь его мысли «ходили тише», он становился «сонливее, спокойнее и глупее». В это время он питался не «щеголевато», но сытно: вареной бараниной, котлетами с горошком, карасями, творогом или сырниками, кашами, то есть употреблял здоровую и полезную пищу. Жене же советовал «растить потихонечку свое брюхо» и о плохом не думать.

В Самаре Лёвочка не только лечился, но и занимался хозяйством, благо не пришлось в этот раз мучиться от блох, клопов и мух. В этом году урожай обещал быть очень хорошим, и Лёвочка рассчитывал выручить за него большие деньги. «Уже намололи восемьсот пудов, но это еще не все!» — с восторгом сообщал он жене в одном из писем. Надежда на высокий доход оправдалась. Толстой удачно распродал пятнадцать жеребят по 200 рублей, тогда как в Туле они стоили бы всего лишь по 120, также решил расстаться с лишними кобылами, которых набралось шестнадцать. Он намеревался продать их по 50 рублей. Решил оставить только тех, которые понадобятся для езды, среди них оказались четыре буланых жеребенка, его любимой масти, предназначавшиеся для Софьи. Он мечтал только об одном — стать «паинькой» ради жены, чтобы она была вместе с детьми здоровой, а остальное — пустяки. Все это время он думал о ней, как о «половине своей души и своей плоти».

Что ж, пусть все идет, как идет, размышляла Софья, читая письма мужа. Не следует ничего менять. Если же возникнут убытки, то ей к ним не привыкать, как и к деньгам, которые ей и детям все равно не достанутся, поскольку муж обязательно раздаст все бедным. Но разве может он один прокормить всех российских бедняков? Она знала ответ на этот вопрос, впрочем, и на многие другие. Например, где ей жить со своими старшими детьми. Разумеется, в Москве. Она очень надеялась «все в жизни помирить», в том числе и мужа с проживанием в городе, что, вероятно, пойдет ему на пользу, возможно, даже развеселит его и невзначай осчастливит. Как знать?! Деверь Сергей как‑то сказал ей: Лёвочке хорошо, ведь он избалован судьбой и женой, потому что ему есть с кем и перед кем погрустить, есть кому его пожалеть, а вот он, его брат, стал теперь настолько слаб, что жена ему прямо заявила: «Давно умирать тебе пора».

В этой связи Софья вспомнила, что муж говорил детям: «Нам, порой, кажется, что блинчики с вареньем — самое скромное кушанье, это происходит из‑за того, что мы не догадываемся о том, что иметь это кушанье подобно тому, что выиграть двести тысяч рублей». А сколько стоит теперь ее любовь к мужу? Она надеялась, что дорого, а потому верила, что все образуется, и муж не останется в Ясной Поляне. Ведь, как он не раз повторял, ее любовь больше всего радовала его.

Эта любовь побудила мужа отправиться в Москву, чтобы узнать условия поступления Илюши и Лёвы в казенную гимназию у Пречистенских ворот. Оказалось, что для этого необходимо подписать бумагу, что дети не будут принадлежать ни какому опасному обществу во время своего обучения. Отец наотрез отказался подписывать это требование и решил определить детей в самую лучшую частную гимназию, имевшую очень хорошую репутацию. Лёвочка переговорил с Львом Ивановичем Поливановым, директором гимназии, и отдал Илью в пятый, а Лёву в третий классы.

Темп московской жизни, конечно, был совсем иным. Софья, словно «вертящаяся мельница кружилась для какой‑то неопределенной цели» в водовороте быстроменяющихся событий, больших и малых. 31 октября 1881 года она благополучно разродилась сыном Алешей.

В одном из самых престижных районов Москвы, в Денежном переулке, они подыскали неплохую квартиру в доме князя Волконского. Но выяснилось, что дом, в котором Софья стала с большим рвением и желанием свивать свое гнездо, оказался «трухлявым», «карточным», в него проникал городской шум, от которого нигде не было покоя: ни в спальне, ни в кабинете. Ей приходилось ходить чуть ли не на цыпочках. Вскоре состоялось объяснение с мужем. После этого разговора Софья «ходила, как шальная, все в голове перепуталось, здоровье очень дурно стало». Ее точно чем‑то «пришибли».

Муж был в шоке от роскошных ковров на лестнице, от дорогой суконной обивки полов, от барских обедов из пяти блюд, от буржуазных привычек, например, прислуживавших за столом лакеев во фраках, в белых галстуках и перчатках, от сытых кучеров, от гастрономических магазинов, от блеска театров, от праздной московской жизни, наполненной пустомельем и надоедливой суетой. Выслушав претензии мужа, Софья проплакала две недели, боялась, как бы с ума не сойти. Лёвочка впал в уныние, перестал спать и есть, находился в состоянии «отчаянной» апатии и принял решение отправиться в Тверскую губернию, чтобы повидаться с братьями Бакуниными в их земско — либеральном обществе, пообщаться с Василием Сютаевым, раскольником — христианином. После возвращения решил перебраться во флигель, где «нанял» себе две маленькие «тихие» комнатки за шесть рублей серебром в месяц. Как показалось Софье, благодаря этому компромиссному решению перебраться в флигель тоска мужа понемногу улеглась. Теперь он ходил на Девичье поле пилить и колоть дрова с мужиками.

А Софья пробовала подкупить кое‑что подешевле и осталась очень довольна своими приобретениями: посудой, лампами и обоями. Приходилось не раз ездить на Сухаревку, где торговля шла только по воскресеньям. Она никогда никому не доверяла делать покупки, потому что эта вещь «очень серьезная», требовавшая особого подхода. Постепенно она совсем обустроилась. Ей помогал брат Саша, он прислал нужную ткань для обивки тахты, из которой ей удалось выгадать еще и обивку для двух табуретов, не забыла она и про красную, эффектную салфетку, кем‑то привезенную с Кавказа, потом еще успела заказать несколько табуретов.

Этот период своего пребывания в Москве, когда она заново становилась москвичкой, Софья запомнила надолго. Казалось, она даже думать отвыкла, потому что для этого не было никакой возможности. Дети постоянно рвали ее на части, кормление их было для нее сущим адом. К тому же в доме часто бывали гости — литераторы, живописцы, представители grand monde и даже нигилисты. Софья понимала, что невозможно жить идеально. Волей — неволей придется отклоняться от цели. Поэтому она приучила себя довольствоваться чем‑то средним. Что и говорить, Москва стоила ей «десяти лет жизни».