Антон Короленков - Сулла

Значит ли сказанное, что арпинат отказался от услуг ветеранов Югуртинской войны? Разумеется, нет – африканская армия не была распущена. [312]Просто он не счел необходимым сразу после войны в Африке направлять ее на новую, еще более тяжелую. [313]По-видимому, часть ее воинов влилась в галльскую армию Мария [314]и составила ее ядро, [315]чтобы делать из тех, кого разбили под Араузионом, настоящих солдат. Любопытно, что командовавший ими до Мария Рутилий Руф не погнушался призвать «тренеров» из гладиаторской школы Марка Аврелия Скавра – того самого, что погиб незадолго до битвы под Араузионом (Валерий Максим. II. 3. 2).

Полководец взялся за дело по-настоящему. «В походе Марий заставлял солдат много бегать, совершать длинные переходы, готовить пищу и нести на себе всю поклажу, и с тех пор людей трудолюбивых, безропотно и с готовностью исполнявших все приказания стали называть “мариевыми мулами" [316]… Суровость, с какой командовал Марий, и неумолимость, с какой налагал наказания, представлялись теперь воинам, которых он отучил от нарушений дисциплины и неповиновения, справедливыми и полезными, а спустя недолгое время, привыкнув к его неукротимому нраву, грубому голосу и мрачному виду, они даже стали говорить, что все это страшно не им, а врагам» (Плутарх. Марий. 13–14).

Здесь, по-видимому, Марию весьма пригодился опыт службы под началом Сципиона Эмилиана: когда тот прибыл под Нуманцию, он также занялся наведением порядка в разложившейся армии. [317]Сципион также «избавил» воинов от лишней поклажи и обоза, принуждал к тяжелым земляным работам, устраивал длинные переходы, считая, что тем, кто боится испачкаться в крови врага, не мешает запачкаться в грязи (Флор. П. 18. 10).

Но не только это позаимствовал Марий у сурового победителя Карфагена и Нуманции: Сципион умел требовать с воинов, но и сам показывал им пример (Аппиан. Иберийские войны. 85. 368). Так же поступал и Марий: он «не избегал больших трудов и не пренебрегал малыми; он превосходил равных себе благоразумием и предусмотрительностью во всем, что могло оказаться полезным, а воздержанностью и выносливостью не уступал простым воинам, чем и снискал себе их расположение. Вероятно, лучшее облегчение тягот для человека видеть, что другой переносит те же тяготы добровольно: тогда принуждение словно исчезает. А для римских солдат самое приятное – видеть, как полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит на простой подстилке или с ними вместе копает ров и ставит частокол. Воины восхищаются больше всего не теми вождями, что раздают почести и деньги, а теми, кто делит с ними труды и опасности, и любят не тех, кто позволяет им бездельничать, а тех, кто по своей воле трудится вместе с ними» (Плутарх. Марий. 7.3–5).

Тренируя воинов, Марий проводил в жизнь принципы своей военной реформы, предусматривавшей унификацию обучения. По-видимому, он руководствовался тем вполне здравым соображением, что такая система больше соответствовала требованиям времени, а потому через нее желательно пропустить максимальное число воинов. Единообразие коснулось не только тренировки и снаряжения, но и боевых значков – если прежде перед легионами носили изображения волков, кабанов, минотавров и коней, то теперь Марий заменил их своей личной эмблемой – орлом, который отныне на века станет символом римских легионов (Плиний Старший. X. 16).

Помимо личного примера Марий привлекал сердца солдат тем, что справедливо вершил суд. На сей счет античные авторы рассказывают одну любопытную историю, которая вызвала особое восхищение риторов и моралистов. [318]Племянник полководца, [319]военный трибун Гай Лузий, «человек вообще неплохой, но одержимый страстью к красивым юнцам», влюбился в одного из своих молодых солдат – не то Требония, не то Гая Плотия, не то Аррунтия. [320]Лузий не раз пытался совратить его, но каждый раз неудачно. Тогда он, отослав слугу, вызвал солдата ночью. Тот явился, но когда трибун попытался овладеть им насильно, молодой человек выхватил меч и заколол его, предпочтя «совершить опасное, чем стерпеть постыдное» (Цицерон. За Милона. 9).

Дело принимало крайне неприятный оборот – воин убил своего начальника, да еще и родственника командующего. К тому же в палатке не было свидетелей. Когда уезжавший по делам Марий возвратился в лагерь, он предал солдата суду за убийство командира. Никто не вступился за обвиняемого. Тогда он сам произнес речь в свою защиту, подкрепив ее показаниями тех, кто видел, как Лузий пытался соблазнить его прежде и даже предлагал немалые деньги. «Удивленный и восхищенный Марий приказал подать венок, которым по обычаю предков награждают за подвиги, и, взяв его, сам увенчал Требония за прекрасный поступок, совершенный в то время, когда особенно были нужны благие примеры» (Плутарх. Марий. 14. 5–8; Изречения царей и полководцев. 83.3; Валерий Максим. VI. 1. 12; Квинтилиан. Воспитание оратора. III. 11. 14; Цицерон. За Милона. 9 и др.).

Нетрудно себе представить, какое впечатление произвел этот жест на присутствовавших, а затем и на прочих римлян, когда они о нем узнали. То, что полководец оправдал убийцу своего племянника и военного трибуна, понять можно – обвиняемый представил свидетелей домогательств Лузия, а к гомосексуализму римляне, в отличие от греков, относились неприязненно (во всяком случае, в то время). Родственные связи сами по себе тоже спасали далеко не всегда. Как выразился еще тремя веками раньше афинский полководец и политик Фокион, отказавшись поддержать своего зятя в суде: «Я брал тебя в зятья в расчете на честь, а не на бесчестье» (Плутарх. Фокион. 22.4). Но Марий еще и наградил за убийство собственного племянника как за подвиг! Такой поступок мог поссорить его с родней, однако он был человеком достаточно волевым и властным, чтобы испугаться подобных «мелочей» – на кону стояло слишком многое.

И победитель Югурты не ошибся: соотечественники оценили его справедливость. «Этот случай, – как рассказывает Плутарх, – стал известен в Риме, что немало способствовало третьему избранию Мария в консулы. К тому же, ожидая летом варваров, римляне не желали вступать с ними в бой под началом какого-нибудь другого полководца» (Марий. 14.9). Коллегой его в этом году стал Луций Аврелий Орест. [321]

А что же Сулла? Его ожидал новый театр войны: вместо бескрайних степей и пустынь под палящим солнцем Нумидии – роскошные поля и рощи Южной Галлии, но также и предгорья Альп с их суровой и прекрасной природой, обвалами и лавинами, которые подчас могут быть вызваны громким криком или щелканьем бича.

Сулла продолжал пользоваться доверием Мария, который поручил ему весьма серьезную задачу – подавить сопротивление вольков-тектосагов, которое не прекратилось после взятия их столицы Толозы Цепионом. [322]Легат выполнил порученное ему дело и даже взял в плен вражеского вождя Копилла (Плутарх. Сулла. 4.2). Ему явно везло на пленение неприятельских предводителей – сначала Югурта, теперь Копилл. [323]Фигура, конечно, не столь масштабная, но все же вольки-тектосаги занимали огромную территорию между Севеннами и Пиренеями. [324]Не совсем справедливо утверждать, что захват Копилла не повлиял на исход войны [325]– конечно, с кимврами и тевтонами борьба предстояла и дальше, но война с самими вольками прекратилась. О их сопротивлении мы более не слышим.