Мария Башкирцева - Дневник

– Признаюсь, это правда.

– Вы молоды, и все удивлены видеть у вас таких больших детей…

– Да, я еще очень молод.

– Папа, давайте ужинать в саду!

– Это не принято.

– Но с отцом, с предводителем дворянства, которого здесь все знают, который стоит во главе полтавской золотой молодежи!

– Но нас ждут лошади.

– Я хотела просить вас, чтобы вы отослали их; мы вернемся на извозчике.

– Ты – на извозчике? Никогда! А ужинать не принято.

– Папа, когда я снисхожу до того, чтобы находить что-нибудь приличным, странно, что со мной не соглашаются.

– Ну, хорошо, мы будем ужинать, но только для твоего удовольствия. Мне все это наскучило.

Мы ужинали в отдельной зале, которую потребовали из уважения ко мне. Башкирцевы – отец и сын, дядя Александр с женою, Паша, Э., М. и я. Последний постоянно накидывал мне на плечи мой плащ, уверяя, что иначе я простужусь.

Пили шампанское; Э. откупоривал бутылку за бутылкой и наливал мне последнюю каплю.

Провозгласили несколько тостов, и друг моего детства взял свой бокал и, нагнувшись ко мне, тихо сказал: «За здоровье вашей матушки». Он смотрел мне прямо в глаза, и я отвечала ему также тихо, взглядом искренней благодарности и дружеской улыбкой.

Через несколько минут я сказала громко:

– За здоровье мамы!

Все выпили. М. ловил мои малейшие движения и старался подделаться под мои мнения, мои вкусы, мои шутки. А я забавлялась тем, что изменяла их и конфузила его. Он все слушал меня и наконец воскликнул:

– Но она прелестна!

С такой искренностью, простотой и радостью, что мне самой это доставило удовольствие.

Тетя Надя вернулась в коляске с папа; я поехала к ней, и мы вдоволь наболтались.

– Милая Муся,- сказал дядя Александр,- ты меня восхищаешь, я в восторге от твоего достойного поведения с твоими родителями и особенно с твоим отцом. Я боялся за тебя, но если ты будешь так продолжать, все устроится хорошо, уверяю тебя!

– Да,- сказал Поль,- в один месяц ты покоришь отца, а это было бы счастьем для всех.

Отец взял комнату рядом со мною, направо, и в моей передней положил спать своего лакея.

– Надеюсь, что она в сохранности,- сказал он дяде.- Я веселый человек, но когда мать поручает ее мне, я оправдаю ее доверие и свято исполню свой долг.

Вчера я взяла у отца 25 рублей и сегодня имела удовольствие возвратить их ему.

Мы уехали тем же порядком, как вчера.

Как только мы выехали в поле, отец спросил меня:

– Что же, мы будем еще сражаться сегодня?

– Сколько угодно.

Он обнял меня, завернул меня в свою шинель и положил мою голову к себе на плечо.

А я закрыла глаза – я всегда так делаю, когда хочу быть ласковой.

Мы сидели так несколько минут.

– Теперь сядь прямо,- сказал он.

– В таком случае дайте мне шинель, а то мне будет холодно.

Он укутал меня в шинель, и я начала рассказывать о Риме, о заграничной жизни, о светских удовольствиях, старалась доказать, что нам было там хорошо, говорила о г-не Фаллу, о бароне Висконти, о папе. Я заговорила о полтавском обществе.

– Проводить жизнь за картами… Разоряться в глуши провинции на шампанское в трактирах! Погрязнуть, заплесневеть!… Что бы ни было, всегда следует быть в хорошем обществе.

– Ты, кажется, намекаешь на то, что я в дурном обществе,- сказал он, смеясь.

– Я? Нисколько! Я говорю вообще, ни о ком особенно.

Мы договорились до того, что он спросил, сколько может стоить в Ницце большое помещение, где можно было бы устраивать празднества.

– Знаешь,- сказал он,- если бы я поехал туда на одну зиму, положение бы совсем изменилось.

– Чье положение?

– Птиц небесных,- сказал он, смеясь, как будто чем-то задетый.

– Мое положение? Да, правда. Но Ницца неприятный город… Отчего бы вам не приехать на эту зиму в Рим?

– Мне? Гм!.. Да… гм!

Все равно – первое слово сказано и упало на добрую почву. Я боюсь только влияний. Мне надо приучить к себе этого человека, сделаться ему приятной, необходимой и воздвигнуть для моей тетки Т. стену между ее братом и ее злостью.

Он рад, что я могу говорить обо всем. Перед обедом я говорила о химии с К., отставным гвардейским офицером, огрубевшим от жизни в провинции и от всеобщих насмешек. Это всегдашний посетитель.

Отец сказал, вставая:

– Не правда ли, Паша, она очень ученая?

– Вы смеетесь, папа?

– Нисколько, нисколько, но это очень хорошо, да. Очень хорошо, гм… очень хорошо!

Среда, 23 августа. Я пишу maman почти столько же, сколько в мой дневник. Это будет ей полезнее всех лекарств в мире. Я кажусь вполне довольной, но я еще не довольна, я все рассказала, с точностью, но не уверена в успехе, пока не доведу дела до конца. Во всяком случае, увидим. Бог очень добр.

Паша мне двоюродный брат, сын сестры моего отца. Этот человек меня интересует. Сегодня утром зашел разговор о моем отце, и я сказала что сыновья всегда критикуют поступки отцов, а, став на их место, поступают так же и вызывают такую же критику.

– Это совершенно верно,- сказал Паша,- но мои сыновья не будут критиковать меня, так как я никогда не женюсь.

– Еще не бывало молодых людей, которые не говорили бы этого,- сказала я после минутного молчания.

– Да, но это другое дело.

– Почему же?

– Потому что мне двадцать два года, а я не был влюблен, и ни одна женщина не была мне привлекательна.

– Это вполне естественно. До этих лет и не следует быть влюбленным.

– Как? А все эти мальчики, которые влюблены с четырнадцати лет.

– Все эти влюбленности не имеют никакого отношения к любви.

– Может быть, но я не похож на других, я вспыльчив, горд, т. е. самолюбив, и потом…

– Но все это качества, которые вы называете…

– Хорошие?

– Да, конечно.

Потом, не знаю по какому поводу, он сказал мне, что сошел бы с ума, если бы умерла его мать.

– Да, на год, а потом…

– О, нет, я сошел бы с ума, я это знаю.

– На год… все забывается, когда видишь новые лица..

– Значит, вы отрицаете вечные чувства и добродетель.

– Совершенно.

– Странно, Муся,- сказал он,- как скоро сближаешься, когда нет натянутости. Третьего дня я говорил вам: «Марья Константиновна», вчера – «m-lle Муся», а сегодня…

– Просто Муся, я вам это приказала.

– Мне кажется, что мы всегда были вместе, так вы просты и привлекательны. Не правда ли?

Я заговаривала с крестьянами, которые попадались нам на дороге и в лесу, и, вообразите, я очень недурно говорю по-малороссийски.

Ворскла, протекающая в имении отца, летом так мелка, что ее переходят вброд, но весной это большая река. Мне вздумалось войти с лошадью в воду, я так и сделала, приподняв мою амазонку. Это приятное чувство и прелестное зрелище для других. Вода доходила до колен лошади.

Я согрелась от жары и езды и попробовала мой голос, который понемногу возвращается. Я спела «Lacryimosa» – из заупокойной мессы, как пела в Риме.