Майя Бессараб - Лев Ландау

Разговаривать на подобные темы он мог подолгу, притом был крупным теоретиком в этой области. Он подсчитал “модуль” города для многих городов. “Модуль”, по Ландау, — это отношение числа красивых женщин к общему числу женщин минус красивые. На вопрос, правда ли, что он записывает адреса и телефоны знакомых женщин не в алфавитном порядке, а в порядке убывающей красоты, он только хохотал, не отрицая обвинения…

Создавая себе репутацию человека не храброго, он в действительности постоянно совершал смелые поступки. Да и вся его борьба за свои научные идеи — разве это не смелость? По существу, Ландау всегда был очень добрым, многим своим друзьям оказывал материальную помощь. И, несмотря на все свои наскоки на людей и на воинственные выкрики, он никому не делал и не желал зла. Но, внушив себе, что тот или иной человек является плохим физиком, Ландау сохранял это представление (частично неправильное) на многие годы…»

Где бы ни был Дау, там звучали стихи. Он читал Гумилева, Лермонтова, Жуковского, Киплинга. Любил старинные баллады. Киплинга читал только по-английски. Любил переведенную Маршаком старинную английскую балладу, начинавшуюся словами:

Дау очень трогательно относился к поэтам, которых считал незаслуженно забытыми. В первую очередь это Огарев:

В исполнении Ландау это звучало очень современно.

Из советских поэтов он больше других любил Константина Симонова и о себе говорил: «Я старый симонист».

Что же касается английских поэтов, то первое место среди них принадлежало Байрону. Но чаще всего Дау читал стихотворение Киплинга «Если».

Лев Давидович очень сожалел, что это стихотворение, быть может, самое мужественное в английской поэзии, до сих пор не имеет равноценного русского перевода.

Дау знал множество загадок, эпиграмм и очень любил повторять их. Увидев усача, он начинал закручивать несуществующие усы, декламируя соответствующие стишки, а потом допытывался, нравятся ли усы девушкам.

Однажды Лев Давидович составил список стихов, которые он помнил наизусть. Он написал его на листе из школьной тетрадки в клеточку. Причем писал не через клетку, как обычно, а в каждой строчке крошечными, неровными буквами:

Пушкин

Жил на свете рыцарь бедный…

Хоть тяжело подчас в ней…

Долго ль мне блуждать по свету…

Жуковский

До рассвета поднявшись, коня оседлал…

Лермонтов

Уж за горою дремучею…

Ах, зачем я не птица, не ворон степной…

Есть речи — значенье темно иль ничтожно…

Печально я гляжу на наше поколенье…

Когда печаль слезой невольной…

Прощай, немытая Россия…

Некрасов

Они горят, их не напишешь вновь…

Неужели за годы страданья…

Внимая ужасам войны…

Навроцкий

Есть на Волге утес…

Тютчев

Еще нам далеко до цели…

Блок

О доблестях, о подвигах, о славе…

Да, я изведала все муки…

Гумилев

Выпит досуха кубок венчальный…

Конунг стар, но вы знаете, дети…

Пусть не ведает мщенье предела…

Из города Киева, из логова змиева…

Но в море есть иные области…

Серебром холодной зари…

Не семью печатями алмазными…

Твой лоб в кудрях отлива бронзы…

Нет, ничего не изменилось…

Крылов

‹неразборчиво›

Уткин

Не этой песнью старой…

Инбер

Жил да был на свете еж…

Маршак

Королева Британии тяжко больна…

Симонов

Давно уж он в Венгрии не был…

Если бог нас в своем могуществе…

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…

Я, перебрав весь год, не вижу…

Брик

Шамиль писал: урусы торжествуют…

Другие два… шли за ним упрямо…

За долгую жизнь без порока…

Как-то раз шмеля ловили…

Полонский

Мой костер в тумане светит…

Вертинский

Ваши пальцы пахнут ладаном…

В этом городе сонном…

Северянин

В парке плакала девочка…

Служил на заводе Сергей-пролетарий…

Пусть живут, как хотят…

Слепые говорят о свете…

Б. Слуцкий

Я строю на песке…

Берггольц

Нет, не из книжек наших тощих…

Campdell

A Chieftain to the highland bounds…

Poe

It was many and many and many years ago…

Chamisso

Ich trank mit schnellen Zugen…

Heine

Denk ich an Deutchland in der Nacht…

Einst sah ich viele Blumen bluhend…

Augen gab mir Gott ein Paar…

Goethe

Ich sterbe, das ist bald gesagt…

Wie kommt's was du so traurig bist…

144 Майя Бессараб. Лев Ландау

Brecht

Und nun es kommt zum guten Ende.

Этот список неполон. Даже из тех стихотворений Гумилева, которые Дау как-то продиктовал мне на даче, в него не попали любимые «У камина» и «Рыцарь счастья». Нет здесь и знаменитого «Если» Киплинга. И Байрон сюда тоже не внесен.

Дау знал несчетное множество частушек — на все случаи жизни. И все это было, как говорят, «в активе», он постоянно что-то декламировал. Я уже не говорю об отдельных стихотворных строках, которые он вставлял в разговор, спрашивая при этом: «Откуда? Кто автор?» Он был переполнен поэзией, просто шагу не мог без нее ступить. К слову сказать, на его примере можно опровергнуть неумное утверждение, что поэзия, мол, хороша лишь для поэтов, а для прочих она в лучшем случае помеха: размягчает волю, сбивает с пути истинного, превращает в изнеженных поэтических гурманов. И особенно такая напасть угрожает России, словно нам мало прочих бед. Но вот Дау без стихов и дня не мог прожить, а как много сделал он в науке.

Ему стихи не мешали. Когда Дау читал наизусть, лицо его менялось, менялся голос и выражение глаз. Читал он «с подвываниями»: когда я была маленькая, он меня часто пугал такой декламацией. Не то чтобы он раскачивался в такт стихам или издавал слишком громкие звуки, нет — он не был похож на шамана, не впадал в транс. Его чтение, такое странное для всякого, кто слышал его впервые, было по-своему мелодично, напевно. Пусть эта манера исполнения была непохожа на другие, но она была для него одним из способов самовыражения. Читал он чаще всего из внутренней потребности и уж? во всяком случае, не на публику.