Яков Кумок - Губкин

Докладчик подробно обрисовал историю исследований Курской магнитной аномалии, отметив, что в результате работ ОККМА карты проф. Лейста, которые предлагали купить Советскому правительству за 5 млн. руб., потеряли для нас всякое практическое значение. По числу заснятых точек съемка проф. Лейста превзойдена в 4 раза. Причем густота расположения этих точек выше, чем у Лейста. Важнейшим нашим достижением является то, что мы наносили результаты наблюдений на более точную карту, чем карты, которыми пользовался Лейст. …Буровые работы подтвердили правильность произведенной съемки и доказали, что причиной магнитной аномалии действительно являются залежи магнитных руд. Запасы месторождения колоссальны. На квадратной версте примерно залегает руды с содержанием до 5 млрд. пуд. металлического железа».

Дальше Губкин подробно рассказывает о проекте Терпи-горева, по которому добыча курской руды встанет нисколько не дороже криворожской.

Теперь об общих затратах. «На все работы по исследованию Курской магнитной аномалии на 1 января 1925 года израсходовано 1 427 300 руб., имеется имущества и разного рода оборудования на 524 тыс. руб., следовательно, безвозвратно израсходовано примерно 900 тыс. руб. Если принять во внимание, что Лейст запрашивал за свои карты 5 млн. руб. и то, что буровые работы при наличии этой карты все равно пришлось бы производить на свои средства, то нужно признать, что нами израсходованы для исследования Курской магнитной аномалии сравнительно небольшие средства.

В заключение проф. Губкин указывает на необходимость доведения буровых работ… до конца… Срок окончания работ по исследованию Курской магнитной аномалии намечен в докладе в 20 месяцев.

В последовавшем обмене мнений, продолжает газета, был затронут вопрос об экономическом значении Курской аномалии.

В.М. Свердлов считает, что перспективы использования курских залежей в ближайшее время не блестящи. Приходится учитывать огромные запасы Криворожского бассейна и значительные затраты, которых потребует разработка железорудных кварцитов в Курской губ., залегающих на значительной глубине.

Ф.Э. Дзержинский возражал против узкопрактического подхода к определению экономического значения Курской магнитной аномалии. В перспективе развития нашей промышленности курские залежи, несомненно, имеют большое экономическое значение.

В резолюции по докладу президиум ВСНХ отметил огромное научное и практическое значение работ ОККМА, которая выполнила возложенные на нее основные задания. Комиссии предложено представить в президиум план и сметы работ, производство которых необходимо во избежание потерь или обесценения уже полученных результатов».

Над последней фразой постановления Губкин немало поломал голову. Что бы она значила? Закроют ОККМА, поскольку она «выполнила», или нет, учитывая «огромное научное и практическое значение»? Смету, естественно, он представил, предусмотрев в ней продолжение работ в прежнем объеме. 3 марта 1925 года он получил от члена президиума ВСНХ Манцева распоряжение прекратить работы.

Короткая схватка… и 4 апреля 1925 года члены президиума ОККМА собрались вместе в последний раз. Каждый отчитывался «за свой участок». Гиммельфарб рассказал о бурении, Лазарев о делах магнитного отдела, Архангельский — геологического. Голоса у всех были негромкие, прощальные. Все-таки под занавес не обошлось без стычки. Обсуждался пункт четвертый повестки дня — «Об издании трудов ОККМА». Заспорили не о том, издавать или нет, а на каком языке — каком-либо зарубежном, памятуя необходимость международного научного сотрудничества, или русском. В протоколе отражены оба мнения: «1. Признать необходимым издать труды ОККМА, причем признать, что основное издание должно быть издано на французском языке. 2. Тов. Губкин остается при особом мнении, считая, что основной труд должен быть издан на русском языке».

В середине апреля Губкин приехал в Курск. В исполкоме его знали уже все. На носу посевная, лошади на строгом учете, но раз Иван Михайлович попросил: «Мне по буровым проехаться надо!» — отказа нет. Отдали ему исполкомовский тарантас. Поехал Губкин от деревни к деревне. Попридерживал возницу. «Знаешь, браток, не торопись. Так здесь хорошо…». А лошади бежать и без того невозможно было: грязь. Кой-где лишь на взгорках подсохла дорога. Ночевали в Кочетовке, на Ивановском хуторе, в Мелихино.

На буровых было тихо. Не стучали моторы. Рабочие лениво складывали в штабеля трубы. Когда затвердеют дороги, их отвезут на станцию.

Всего к весне двадцать шестого года было пробурено девятнадцать скважин. Ни одного промаха! Все они были расставлены Губкиным и Архангельским с неподражаемым мастерством. Иван Михайлович, конечно, поскромничал, когда сказал в президиуме ВСНХ, что расходы на разведку были сравнительно небольшие. Просто-напросто очень скромные! Считается редкой удачей, когда все скважины (а бурение — самый дорогой вид работ) попадают в рудное тело, представляя геологам точную информацию о его форме.

ОККМА прекратила свое существование.

Это было все-таки замечательное учреждение. Никогда доселе не бывшее и потом не повторенное. Замечательным оно было потому, что руководили им исключительно ученые — и даже исключительно выдающиеся ученые. Работали они не за вознаграждение. Председатель, например, так много отдавший ОККМА сердечной энергии, вообще ничего дополнительно не получал: его жалованье нарезалось неумолимым партмаксимумом. Разве что лишние пайки время от времени перепадали членам комиссии.

Она, бесспорно, была производственной, промышленной «единицей» и вела немалое буровое и электрическое хозяйство. Известно, какие при этом нужны строгая отчетность, финансовая дисциплина и ревизорский глаз. ОККМА обходилась мизерным штатом. Никто не помышлял о перепроверке. Удивительно, но бюрократизмом и не пахло. Ученые много спорили, но не интриговали. Работа в ОККМА была их общественной работой, как сейчас бы сказали: «на общественных началах». Они верили, что скоро наступит время, когда всякая работа будет только такой.

Это было замечательное учреждение.

Галина Ивановна Губкина терялась, по собственному признанию, когда слышала вопрос: «Не дочь ли вы знаменитого академика?» Ей хотелось свою тропку проторить самой — пусть бы шла она рядом, да не пропадала в широкой отцовой колее. Ей хотелось — достойнейшее, право, желание — не прикрываться славной фамилией, а собственной славой ее приукрасить. Отчасти поэтому своим научным поприщем она выбрала не геологию, а воздухоплавание — правда, не надо забывать того ореола почитания, которым окружена стала авиация в 20-х годах.