Дональд Спото - Мэрилин Монро

В середине мая Мэрилин регулярно приходила в студию и в качестве наблюдателя тихонечко усаживалась в конце зала. Одновременно над зданием кинотеатра «Луи-стейт» на углу Сорок пятой улицы и Бродвея красовалась ее фотография высотой с пятиэтажный дом. «Вот всё, чем они интересуются», — мрачно сказала артистка Эли Уоллаху, когда они проходили мимо этого места, где вскоре должна была пройти премьера ее нового фильма.

Когда 1 июня Мэрилин явилась на премьеру «Зуда седьмого года», то каждым сантиметром своего тела была звездой, в том числе и тогда, когда принимала бурные выражения признательности от публики, среди которой присутствовали такие знаменитые киноактеры, как Грейс Келли, Генри Фонда [322] , Ричард Роджерс, Маргарет Трумэн, Эдди Фишер и Джуди Холидэй [323] . На протяжении последующих нескольких недель по всей стране проходили премьерные показы этой картины, и Мэрилин снова стала самой популярной, наиболее часто фотографируемой и описываемой личностью в Америке — даже президент Эйзенхауэр не мог бы с ней сравниться. Кроме того, «Фокс» сколотил на ней состояние: «Зуд седьмого года» был (пользуясь языком журнала «Всякая всячина») наиболее охотно посещаемым фильмом этого лета, билеты на который шли нарасхват, словно горячие сдобные булочки, а выручка перевалила за четыре с половиной миллиона долларов. Билли Уайлдер, будучи в одном лице продюсером и режиссером, получил из этой квоты полмиллиона долларов плюс долевое участие в доходах; агент Мэрилин и сопродюсер Чарлз Фелдмен заработал триста восемнадцать тысяч и точно такое же дополнительное финансовое обеспечение. Мэрилин же, продолжая ожидать свою стотысячную премию (которую ей в конечном итоге все-таки выплатили), до сих пор получила только вознаграждение в соответствии с ее тарифной ставкой, установленной контрактом. Таким образом, Грин и компания еще более ретиво обговаривали и выторговывали с «Фоксом» новый контракт — не только потому, что не могли дальше обходиться без него, не могли купить издательские права или основать производственную компанию, но и оттого, что знали: у студии «Фокс» имелась сильная мотивация к тому, чтобы сохранить за собой свое наилучшее достояние и не давать повода для возбуждения судебного процесса [324] .

Во время премьеры, которая по стечению обстоятельств пришлась ровно на тот день, когда Мэрилин исполнилось двадцать девять лет, ее сопровождал Джо Ди Маджио, и именно он выполнял функции хозяина на приеме, организованном в ее честь у Тутса Шора после показа. «Мы с Джо просто добрые друзья, — заявила актриса прессе, — и новый брак не планируется. Это всё, что я могу вам сообщить». В тот период она проводила вдвое больше времени с Артуром Миллером: совершала с ним длительные прогулки по Манхэттену, ужинала в доме Ростенов и — более интимно — в ресторане отеля «Уолдорф-тауэр». И как раз в номер актрисы в этом отеле отправился Джо, чтобы потолковать с ней по поводу Артура. «Мэрилин боялась Джо, — отмечал публицист Лоис Вебер, — боялась чисто физически. Бросалось в глаза, что в своих убеждениях тот несгибаем. Несомненно, он должен был питать к Мэрилин весьма неоднозначные чувства... Временами она отчетливо давала понять, что он сильно оскорблял, а быть может, и поколачивал ее в приливе бешеной ревности».

У Руперта Аллана сложилось аналогичное впечатление: «Мэрилин сказала мне, что после развода Джо стал ее большим другом, но, когда они состояли в браке, тот бил и унижал ее, убежденный, что жена ему изменяет». Надо сказать, вместе с возобновлением союза Мэрилин с Джо беспокойство Милтона Грина выросло больше, чем когда-либо раньше: он боялся, что непостоянство чувств актрисы может затруднить его фундаментально важный план заключения нового, выгодного контракта с «Фоксом».

В начале лета одна исключительно толстокожая журналистка из нью-йоркской прессы отметила, что место Милтона как наставника Мэрилин занял Ли Страсберг. Это стало причиной неслыханно напряженной атмосферы на последующих заседаниях ММП, и где-то около 1 июля Милтон попросил Мэрилин поехать вместе с ним и Эми на туристическую экскурсию в Италию. («Как же мы будем встречаться с Мэрилин, раз Милтон уехал?» — жалобно спросил Фрэнк Делани в телефонном разговоре с Ирвингом Стайном.) Мэрилин не дала себя уговорить и не согласилась выехать из Нью-Йорка, приведя в качестве причины необходимость как участвовать в актерских занятиях, так и регулярно смотреть на Бродвее пьесы. Кроме того, она приняла приглашение Страсберга проводить с его семьей уик-энды в снятом ими на сезон летнем домике в парке Файр-Айленд, на напоминающем косу острове недалеко от Манхэттена.

К этому времени Мэрилин уже успела стать независимой от Ли и Паулы. Порой — иногда это случалось даже два или три раза в неделю — она, будучи не в состоянии заснуть, являлась, вся растрепанная, в середине ночи в их квартиру, жалуясь, что снотворное, к которому ее организм уже сумел приспособиться, совершенно перестало действовать. Тем летом кошмарные сновидения, одиночество, а также поставленная перед ней ужасная задача говорить на сеансах психотерапии о своем детстве, о родителях, которых у нее не было, о браке, заключенном в ранней юности, об антипатии к Грейс Годдард, о периоде, когда она занималась проституцией, об озлобленности по отношению к студии «Фокс» и тому подобном — все это неблагоприятно отразилось на се впечатлительной душе и скорее ослабило, нежели укрепило веру в себя.

Кроме того, Мэрилин всё более подозрительным взглядом смотрела на Гринов — на свое профессиональное взаимодействие с Милтоном и на личные отношения с Эми. В процессе принятия деловых решений она чувствовала себя на вторых ролях и видела, что ее мнением пренебрегают, в личном плане — устала от одиночества. Милтон и его партнеры никак не могли довести до конца контракт с «Фоксом», и Мэрилин стала задумываться, не совершила ли она ошибку, уехав из Голливуда. Все свои горести она изливала у Страсбергов. Актриса приходила к ним после полуночи, пила шампанское, когда Паула подавала чай, потом искала в их шкафчиках пилюли и так далее, пока наконец в пятом или шестом часу утра не впадала в сон.

1955 год, для Мэрилин явившийся по многим соображениям годом ценных открытий и полезной учебы, оказался для нее также периодом, когда она глотала слишком много таблеток и пила излишне много шампанского. Эми вспоминает этот год как время, в течение которого Мэрилин постоянно то садилась на диету, то отказывалась от ее соблюдения, а также то принимала лекарства, то бросала их. «Однажды она дала мне коробок со снотворным и попросила, чтобы я держала его у себя; если же она станет выпрашивать его содержимое, мне надлежало устроить ей скандал. Я сказала, что она пришла именно к тому человеку, какой ей требуется. Но вскоре после этого Мэрилин стала заискивать и умолять, а Милтон настаивать, чтобы я отдала ей порошки».