Самуил Киссин - Легкое бремя

Не наяву, под шепот трав,
Звенящий смех ловя и вторя,
К тебе, трепещущей, припав,
Я был далек земного горя.

Ты мне покорна лишь в мечте,
Но и в мечте ты изменила.
На бледно-синей высоте
Дрожат беззвучные светила.

Я вышел ночью на крыльцо
Послушать ветра посвист вольный.
Осенний парк дохнул в лицо
Волною свежей и раздольной.

Кой-где на ветке поздний лист
Сияньем месячным оснежен.
И ветра полуночный свист
Разгулен, жалобен и нежен.

О, ветер, мчи клубами пыль,
Шуми в деревьях, бейся в ставни!
Твоя бродяжья злая быль
Старинной сказки своенравней.

И в высь летя, и в пустоту,
Возьми в далекое скитанье
Мою бескрылую мечту,
Мое бессильное желанье.

В улыбке Ваших губ скептической и нежной,
В усталой ласке Ваших серых глаз
Я прочитал пленительный рассказ
Любви мучительной и скорби безнадежной.

Вас страсть влекла к себе тревожностью безбрежной.
Был крепок руль и верен Ваш компас.
Отчаливай! Смелее! В добрый час!
Туда, где ждет конец, желанно-неизбежный.

И Вы неслись, куда — не все ль равно, —
По глади волн скользя все легче и быстрее…
О, корабли, которым суждено

Найти конец в волнах у призрачной Капреи.
Как траурно на вас чернеют ваши реи,
Как верен бег, стремящий вас на дно.

Не в треуголке на коне,
В дыму и грохоте сражений,
Воспоминаешься ты мне,
Веков земли последний гений.

Не средь пустынь, где вьется прах,
Не в Риме в царских одеяньях, —
Ты мил мне в пушкинских стихах
И в гейневских воспоминаньях.

С утра нехитрая работа —
Мельканье деревянных спиц.
И не собьет меня со счета
Ни смех детей, ни пенье птиц.
На окнах кустики герани,
В углу большой резной киот.
Здесь легче груз воспоминаний
Душа усталая несет.
Заботам тихим и немудрым
Дневная жизнь посвящена,
А ввечеру пред златокудрым
Моя молитва не слышна.
Молюсь без слов о скудной доле,
И внемлет благостный Христос.
Дает забвение о воле,
И нет бессонницы и слез.

Прости. Прохладой тонкой веет,
И вечер ясный недалек.
Под лаской ветра цепенеет
Журчащих вод бегущий ток.

И свист осенней непогоды
В безбурном воздухе слышней,
И поступью тяжелой годы
Сменяют легкий шелест дней.

Моей души простой и строгой
Пустым мечтаньем не смущай
И — гость воздушный — улетай
Своей воздушною дорогой.

Тоскою прежнею дыша,
Я вновь твоей покорен воле!
Пусть охлажденная душа
Тебя не вспоминает боле.
Пусть на тоскливый мой удел,
Такой и будничный, и скудный,
Не дышит вновь тот пламень чудный,
Которым жил я и горел.

Пусть дни идут. Уж вестью дальней вея,
Меня настигла хладная струя.
И жизнь моя — бесчарная Цирцея
Пред холодом иного бытия.

О жизнь моя! Не сам ли корень моли
К своим устам без страха я поднес —
И вот теперь ни радости, ни боли,
Ни долгих мук, ни мимолетных слез.

Ты, как равнина плоская, открыта
Напору волн и вою всех ветров,
И всякая волна — волна Коцита,
И всякий ветр — с Летейских берегов.

Чистой к Жениху горя любовью,
Вечной ризой блещет сонм подруг.
— К твоему склонюсь я изголовью,
Мой земной непозабытый друг.

Ветерок — мое дыханье — тише
Веет вкруг любимого чела.
Может быть, Эдмонд во сне услышит
Ту, что им живет, как и жила.

Может быть, в мгновенной снов измене,
Легкий мой учуявши приход, —
Новую подругу милой Дженни
Он, душой забывшись, назовет.

Что еще? И этого не надо.
Благодарность Богу и судьбе.
Разве может выше быть награда:
Только знать и помнить о тебе.

Закатный час, лениво-золотой.
В истоме воздуха медвяный запах кашки.
По шахматной доске ленивою рукой
Смеясь передвигаем шашки.

В раскрытое окно широкою волной
На узел Ваших кос, на клеточки паркета
Льет ясный блеск, льет золотистый зной
Лениво-золотое лето.

Я не хочу мечтать. Я не хочу забыть.
Мне этот час милей идиллии старинной.
Но золотую ткет невидимую нить
Ваш профиль девичьи-невинный.

И все мне кажется — душа уж не вольна, —
Что наша комната — покой высокий замка,
И сладостно звучат мне Ваши имена:
Анджела, Беатриче, Бьянка.

О, нет, не у любви в плену,
Не под ярмом тяжелым страсти
Я нить неровную тяну
Под звон ненужных мне запястий.
В наряде легком хитрых жен,
В руке, что тяжела для лука,
Веретено — и так склонен
У ног твоих, Омфала-Скука.
На палицу чуть опершись
И тонкий стан Немейской шкурой
Обвив, ты гордо смотришь вниз
На Геркулеса облик хмурый.
Мне сила ведома твоя,
И я, сдавивший горло змею
В младенчестве, — муж, — ныне я
И нити разорвать не смею.
Но знай, не до конца я твой,
Мне суждена одежда Несса,
Костер на Эте роковой
И вопль предсмертный Геркулеса.

Я камень. Я безвольно-тяжкий камень,
Что в гору катит, как Сизиф, судьба.
И я качусь с покорностью раба.
Я камень, я безвольно-тяжкий камень.

Но я срываюсь, упадая вниз,
Меня Сизиф с проклятьем подымает
И снова катит в гору, и толкает,
Но, обрываясь, упадаю вниз.

Я ведаю, заветный час настанет,
Я кану в пропасть, глубоко на дно.
От века там спокойно и темно.
Я ведаю, заветный час настанет.

В твоих чертах зловещая гримаса,
В твоих чертах голодная тоска.
Так не минуешь ты положенного часа,
И гибель страшная близка.

И ты цепляешься за глинистые глыбы,
И за тобой, скользя, летит обрыв,
И нет людей, что поспешить могли бы
На твой призыв.