Гледис Шмитт - Рембрандт

Осаждаемый этими вопросами, не понимая, что он делает, Рембрандт схватил лист бумаги и в клочья изорвал его. Руки у него дрожали, в горле пересохло. Ему хотелось высказать вслух — и он, несомненно, сделал бы это, не будь за стеной Лисбет — то, чего он ни разу не выразил словами за все эти бурные и страстные месяцы: «Я люблю ее, люблю!» Художник по одному выпускал из рук клочки разорванной бумаги, которые падали позади него на пол, как рассеянные по ветру лепестки, и отчетливо сознавал, что успокоить это нестерпимое возбуждение можно только одним способом — женившись на Саскии, хотя раньше ему никогда не приходила в голову мысль о браке. Только в упор спросив ее, хочет ли она принадлежать ему, он избавится от неизвестных еще женихов, которые поджидают ее во Фрисландии, и рыжего Александра, который преследует ее здесь, в Амстердаме. Только помолвка исцелит его от неистовой ревности, мучительной неуверенности, расслабляющего страха.

И, поняв, что слишком долгая неопределенность сведет его с ума, он мгновенно пришел к решению. Он был дурак, что ухаживал наудачу, надеялся на случайные встречи, успокаивал себя взглядами, прикосновениями и улыбками. При первой же возможности он отправится в дом пастора Сильвиуса, заранее выучив наизусть соответствующую речь и держа в руках букет. Он еще не представляет себе, как он это сделает, но это должно быть сделано.

Приняв решение, мудрое или безумное — будет видно, — он снова вернулся к похищению Прозерпины владыкой подземного царства. Несмотря на всю свою неистовость, полотно получалось холодноватым, слишком по-земному зеленым, слишком гладким по фактуре, и Рембрандт бился над ним не меньше часа, набрасываясь на мольберт и отходя назад, вдыхая запах увядших роз и наступая на клочки бумаги. А когда он закончил работу, какая-то частица его собственного исступленного отчаяния превратилась в пламя, вырывающееся из ноздрей адского жеребца, в мрачное сияние страшной колесницы и хлопья пены, взметаемой над рекой мертвых.

Букет, заученная наизусть речь, плиссированный воротник из тонкого полотна, купленный специально для этого случая, — все это еще дома казалось Рембрандту каким-то ненастоящим, а здесь, на дорожке, ведущей от калитки к жилищу пастора Сильвиуса, стало и вовсе нелепым. Этот дом, несмотря на небольшие размеры, дышал таким достоинством, которое обескураживало больше, чем роскошь жилища Ластмана и великолепие огромного многоколонного особняка из серого камня, в котором жили ван Хорны на Херренграхт. Здесь все напоминало ему о том, что девушка, чьей руки он собирался просить, — дочь бургомистра города Лейвардена, а родственники ее занимают видные церковные и университетские кафедры.

Если внешний вид этого почтенного и торжественного жилища уже заставил Рембрандта напрячь всю свою решимость, то, попав внутрь дома, он окончательно сник. В небольшой прихожей его встретила служанка, женщина средних лет в чепце внушительных размеров, которая справилась об имени вошедшего шепотом, а доложила о нем, повысив голос до крика. Слева от прихожей помещался кабинет, уставленный книгами, а справа, за портьерой, гостиная, полная занятых болтовней посетителей. Присутствие в доме гостей оказалось для Рембрандта такой неожиданностью, что он с минуту растерянно топтался на месте и лишь потом отдал горничной перчатки и шляпу с перьями, собрался с духом и вошел. Его не утешило даже то, что он знал всех, кто сидел в комнате — и толстого добродушного каллиграфа Коппенола, и Алларта с Лотье, и госпожу ван Хорн, которую так до сих пор и не собрался навестить. В доме собралось общество, значит, у него мало, а то и вовсе нет шансов произнести заранее выученную речь. Лица гостей, видневшиеся на фоне драпировок или резных спинок дорогих старинных стульев, были сейчас так неприятны Рембрандту, что он даже не сумел изобразить на лице улыбку. А Саскии — и дурак же он был, предполагая, что она выбежит ему навстречу! — в комнате вообще не было. Алларт подвел его к пожилому, хрупкому на вид пастору и его жене, которые, словно на троне, восседали у окна на двух высоких парных стульях. Пастор был в черном, пасторша в спокойном сером платье, и сквозь ее седые расчесанные на пробор волосы просвечивала розовая кожа. Сильвиусы остановили на художнике проницательный, но сдержанный взгляд, в котором — он отметил это с упавшим сердцем — не читалось ни любопытства, ни интереса.

— Добро пожаловать, господин ван Рейн, — сказал пастор тихим, чуть дрожащим голосом, а жена его с преувеличенно любезной и светской улыбкой протянула руку с набухшими венами и по праву хозяйки дома взяла себе букет, который он предназначал своей любимой.

В разговоре, который завязался между ними, банальной беседе о дурной погоде и удобствах новой гарлемской дороги, Рембрандт — он сам это знал — не проявил ни остроумия, ни любезности. Мысли его все время устремлялись назад, к тому дню, когда он спросил Саскию, можно ли ему прийти к ней домой. Предупредил он девушку, что навестит ее родных в пятницу, или она сама подсказала ему этот день? Не подшутила ли она над ним, заранее представляя себе, как он явится в надежде на встречу с нею, а вместо этого застанет полный дом гостей? А может быть, что гораздо хуже, она, угадав и не разделяя его намерения, нарочно выбрала такой вечер, чтобы он не сумел их высказать?

Разговор вскоре иссяк, и Рембрандт уже направился к свободному стулу, когда в комнату, раздвинув бархатные портьеры цвета ржавчины, вошла Саския, и — в этом, без сомнения, были виноваты слова Лисбет об одежде Саскии и ван Пелликорна — художник особенно остро осознал, как дорого стоит туалет девушки: атласное платье янтарного цвета, усыпанная жемчугами пряжка, нижняя кружевная юбка, на каждом шагу выглядывавшая из-под верхней, гранаты и блестящие золотые цепочки на круглой шее и пухлых запястьях.

— А, вот и вы! Наконец-то вы заглянули к нам, — сказала она, подходя к нему и протягивая руку. Ладонь ее, мягкая, как кошачья лапка, достаточно долго задержалась в его руке, чтобы он усомнился, действительно ли она собирается расстроить его ланы или смутить его.

— Садитесь, а я на время оставлю вас: мне нужно еще уложить фрукты. Я быстро, — сказала она, улыбнулась ему и убежала.

Рембрандт вспомнил, что, торопясь представиться хозяевам, он не успел поздороваться с госпожой ван Хорн; в сущности, он даже не разглядел ее, а только заметил, что она здесь. И вот, все еще думая о пылающих щеках и полных жизни губах Саскии, он обернулся и увидел лицо, которое потрясло его: продолговатые щеки запали, глаза, так хорошо запомнившиеся ему, сузились, губы, искривленные слабой улыбкой, приобрели фиолетовый оттенок. Госпожа ван Хорн сидела выпрямившись на резном стуле. За спиной у нее была подушка, на сером шелке, драпировавшем ее колени, лежали веер и носовой платок. Она не смотрела на Рембрандта, и он после первого потрясшего его мгновения тоже старался не смотреть на нее.