Альберт Пинкевич - Песталоцци

Таким образом, Песталоцци ставил задачу объединить обучение с производительным трудом — промышленным и сельскохозяйственным.

Но для чего это было нужно? Что двинуло его на этот весьма тяжелый опыт, который вверг его в неописуемые страдания и следствия которого ощущались в течение половины его жизни?

Была ли это филантропия — спасание бедных и беспризорных? Ведь именно так зачастую оценивался нейгофский опыт в многочисленных биографиях Песталоцци.

Было ли это, наоборот, спасание собственной фермы, находившейся в чрезвычайно тяжелых материальных условиях? Некоторые из биографов дают на этот вопрос положительный ответ.

Конечно, ни то, ни другое. Ничего в жизни не ненавидел Песталоцци больше, чем показную филантропию, чем всяческое проявление лицемерия. И уже совершенно чужда была Песталоцци мысль устраивать свои личные дела посредством организации необычайной важности опыта, основную идею которого в течение всей своей долгой жизни он считал безусловно верной. Будь это так, — никогда не решился бы Песталоцци на ту широчайшую пропаганду своего дела, на ту предельную публичность, в условиях которой оно протекало. И вообще, если бы только последнее предположение оказалось хоть в какой-либо мере правильным, то надо было бы признать, что мы создали себе образ совсем не того Песталоцци, каким он был на самом деле, и вся его последующая деятельность, все теоретические и художественные выступления говорят против этого допущения. Он исходил из других, нам уже отчасти знакомых предпосылок.

Песталоцци прежде всего хотел найти путь к решительному улучшению тяжелого положения крестьянства. Как демократ и народник, он остро чувствовал, как невыносимо страдало беднейшее крестьянство. И в старой борьбе городского патрициата, городской аристократии с крестьянами Песталоцци, как уже мы видели раньше, безоговорочно стал на сторону последних. Он понял также, что простой пропаганды, простого участия недостаточно, нужно было найти какие-то иные, при этом реальные пути. Но этот путь он увидел не в том, чтобы бороться со своими угнетателями, и не в том, чтобы бросить землю и уйти на работу в промышленность. По его мнению, лишь соединив занятие земледелием с промышленностью, крестьянство могло найти выход из того тупика, а котором оно находилось. А для этого надо уже с детства соответствующим образом подготовить крестьянина, чтобы он, не помышляя об уходе со своего участка, в то же время имел второй, может быть даже основной заработок от занятий промышленного характера. Это «профессиональное» образование должно начинаться очень рано, должно носить сугубо практический характер и итти параллельно с общим образованием Песталоцци казалось, что он нашел выход для «бедных», что этот путь единственный, и в это он твердо верил до конца своей жизни. Он неоднократно отмечает, что лишь благодаря его неумелости, неопытности опыт кончился полным провалом.

«Я хотел, — пишет он тридцать лет спустя, — воспитать в детях бедных знания сельского хозяйства, промышленности и домашнего хозяйства, но сам ничего не понимал во всех этих вещах. Учреждение требовало организованности, которая сама по себе обеспечивала бы достижение поставленных целей. Но именно этого во мне не было и быть не могло».

За всем этим, — за обучением земледелию, промышленности, домашнему хозяйству — Песталоцци видел нечто большее. Все это само по себе не имело бы для него значения, если бы не подчинялось некоторой высшей цели. Этой высшей целью для него было воспитание человечности, а все остальное являлось только средствами для достижения этой цели. Идеалист, религиозный человек, Песталоцци в данном случае был только последователем.

Его практические рассуждения весьма наивны. В «обращении к друзьям человечества и покровителям о поддержке учреждения, имеющего задачей дать работу и воспитание бедным детям на ферме», обращении, с которым Песталоцци принужден был обратиться к тогдашней швейцарской общественности уже на первом году существования «учреждения он с самого же начала выдвигает положение о том, что для него «уже давно очевидна возможность даже для маленьких детей при небольшой работе — при благоприятных условиях — заработать средства на свое содержание». Два года спустя в письме к некоему Чартеру он доказывает тот же тезис «Совершенно бесспорно, что промышленное использование детей легко связать с их воспитанием: мы видим, как рано городские дети начинают шить и вязать, а деревенские — прясть. Начиная с шестого года жизни они могут быть использованы в промышленности… Эта способность зарабатывать средства к жизни должна быть в воспитании бедных использована настолько рано, насколько это позволяют разумные педагогические принципы». Это же письмо Песталоцци наполняет арифметическими выкладками, которые должны были доказать, что и с финансовой точки зрения это — дело бесспорно осуществимое. Здесь одна из основных ошибок Песталоцци. Нельзя было строить учебно-воспитательное учреждение на основе самоокупаемости, применяя почти исключительно детский труд. Он не мог изолировать своего учреждения от общих условий производства и рынка. И Песталоцци в этом убедился на жестоком опыте — ему пришлось прибегнуть к ростовщикам и банкам, окончательно запутывая свои дела.

Отметим попутно, что капиталистическая промышленность широко использовала детей на производстве. Основоположники марксизма считали привлечение детей к производству тенденцией прогрессивной и благотворной (при условии соединения производительною труда с обучением), «сколь ни отвратительны способы и формы, о коих эта тенденция при господстве капитала осуществляется» (из резолюции первого конгресса I Интернационала).

Песталоцци собирал сирот и беспризорных, находя их всюду и не отказывая никому. Это не означало, конечно, того, что он не считал свой метод подходящим для остальных крестьянских детей. Напротив, в своем романе *Лингард и Гертруда», написанном вскоре после крушения нейгофского эксперимента, он описывает очень подробно, как должен быть применен этот метод в сельской школе. Обратился он к беднейшим и потому, что всегда стремился помочь тем. кому особенно скверно жилось, и потому, что толпы детей, без крова, без семьи, бродяжили тогда по Швейцарии, и потому, что подобный опыт ему не разрешили бы ни в какой тогдашней школе. В городскую школу он не пошел, он был всегда связан с крестьянством, был выразителем чаяний трудового крестьянства Швейцарии. Отсюда и типичная мелкобуржуазность всей философии «опыта». Особенно ярко это видно из первого письма в Чарнеру, где он высказывает свое основное положение о необходимости воспитывать детей крестьян именно для крестьянской жизни, а не для какой-либо другой, например для жизни в городе, причем бедный должен знать, что ему придется в бедности прожить всю свою жизнь.