Роберт Масси - Николай и Александра

– Как же, Ваше Величество, – изумился Голицын, – ответственное министерство?.. Ведь вы хотели завтра быть в Думе.

– Да… Но я изменил свое решение… Я сегодня же вечером еду в Ставку».

Разговор состоялся в среду 22 февраля (7 марта). Пять дней спустя государственная машина сошла с рельсов.

Под конец зимы в России ударили морозы. Население Петрограда страдало от холода и голода. Перед булочными выстраивались длинные очереди женщин, часами ждавших привоза хлеба. Шел снег, толстым слоем покрывая пальто и головные платки. Из-за нехватки угля останавливались заводы, фабричные рабочие слонялись по улицам, ворчали и с тревогой наблюдали за развитием событий. В душных, накуренных казармах жались к печкам солдаты запасных батальонов, с вечера до утра слушавшие речи революционных агитаторов. Таков был Петроград конца февраля – начала марта 1917 года, где все созрело для революции [89].

14 (27) февраля вновь состоялось заседание Думы, во время которого Керенский нападал не только на правительство, но и на государя. «Нам говорят, что виновато правительство, виноваты те люди, которые, как тени, проходят и уходят с этих мест… У нас есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это система… Если вы не услышите предостерегающих голосов, то вы встретитесь не с предупреждением, а с фактами. Посмотрите на эти зарницы, которые начинают полосовать там и здесь небосклон Российской империи». В выступлении Керенского, которое заканчивалось словами: «С нарушителями закона есть только один путь – физического их устранения», налицо были признаки государственной измены. На следующий день председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить Керенского парламентской неприкосновенности для привлечения его к судебной ответственности. Родзянко, зачитав ноту, сказал: «Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас».

Настроения, преобладавшие среди жителей Петрограда, были таковы, что даже подстрекательская речь Керенского никому не показалась из ряда вон выходящей. В день выступления Керенского сэр Джордж Бьюкенен, который был в курсе политических событий, полагая, что в столице достаточно спокойно, решил дней на десять съездить на отдых в Финляндию.

Основной причиной растущего недовольства населения была нехватка продовольствия и топлива. Из-за войны 15 миллионов крестьян оставили свои хозяйства, а ведь армии требовалось все больше провианта. Железнодорожный транспорт не справлялся с доставкой съестных припасов. На железные дороги, которые и в мирное-то время с трудом справлялись с грузопотоками, легла дополнительная нагрузка – снабжение шестимиллионной армии продуктами и боеприпасами по графикам, разработанным Ставкой. В довершение всего нужно было перевозить сотни составов, груженных углем. До войны весь промышленный регион, примыкающий к Петрограду, с его огромными индустриальными предприятиями, использовал дешевый кардиффский уголь, доставлявшийся морским путем. Вследствие блокады балтийских портов уголь приходилось везти из Донбасса. Пропускная способность железных дорог заметно ухудшилась. Если в начале войны Россия располагала 20 071 паровозом, то к началу 1917 года количество локомотивов уменьшилась до 9 021 единицы. Парк вагонов с 539 549 уменьшился до 174 346.

Естественно, такие перемены болезненно сказались на населении городов. Особенно ощутимы они были для жителей Петрограда, более других центров удаленного от районов, поставлявших провиант и уголь. Резко подскочили цены: яйца стоили в четыре раза дороже, чем в 1914 году, масло и мыло – в пять раз. Распутин, знавший нужды простого народа лучше, чем любой из царских министров, давно предвидел такую опасность. В октябре 1915 года императрица писала государю: «Наш Друг целых два часа только об этом и говорил. Суть вот в чем: ты должен приказать, чтобы пропускались вагоны с мукой, маслом и сахаром. Он все это видел в сновидении – все города, железные дороги и т. д. Он хочет, чтобы я поговорила с тобой очень серьезно… Он советует пропускать в течение трех суток лишь составы, груженные мукой, маслом и сахаром. Это важнее даже, чем мясо и боеприпасы».

В феврале 1917 года железнодорожный кризис усугубился. Морис Палеолог вспоминал: «Сильные морозы, которые держатся во всей России, вывели из строя – вследствие того, что полопались трубы паровиков, – более тысячи двухсот локомотивов, а запасных труб, вследствие забастовок, не хватает. Кроме того, в последние недели выпал исключительно обильный снег, а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате 5 700 вагонов в настоящее время застряли». Запасы муки, угля и дров в Петрограде иссякали.

Как ни странно, но зимой 1917 года ни у рабочих, ни у революционеров не было серьезных намерений свергнуть царское правительство. У Ленина, снимавшего квартиру у цюрихского сапожника, было подавленное состояние; настроен он был пессимистически. Все, за что бы он ни брался, заканчивалось неудачей. Брошюры, которые он сочинял, почти не находили отклика. Средство для ращения волос, которое он старательно втирал в лысину, не помогало [90]. Обращаясь к группе швейцарских рабочих в январе 1917 года, он с унылым видом заявил: «Ближайшие годы… приведут в Европе к народным восстаниям… [но] мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Керенский, громче всех остальных депутатов Думы призывавший к революции, впоследствии писал: «Ни одна из левых партий, ни одна революционная организация не имела заранее разработанного плана действий». Никакого плана и не понадобилось. Перед угрозой голода и растущего недовольства населения заговоры и политические программы оказались ненужными. «Они [революционеры] не были готовы, – вспоминал В. В. Шульгин, депутат-монархист, – но все остальное было готово».

23 февраля (8 марта), в тот самый день, когда императорский поезд увозил императора в Ставку, в Петрограде начались бунты. Уставшие от многочасового стояния в очередях, люди принялись громить булочные. Перейдя мосты через Неву, с Выборгской стороны к центру города двинулись колонны бастующих рабочих. По Невскому шли толпы. Это были, главным образом, женщины. Они кричали: «Хлеба!» Демонстрация носила мирный характер. Но к вечеру по Невскому проскакал казачий патруль. Цокот копыт прозвучал как предупреждение со стороны правительства. Несмотря на некоторые беспорядки, никто не был по-настоящему встревожен развитием событий. Пришедшие в тот вечер во французское посольство гости оживленно спорили, которой из танцовщиц Императорского балета – Анне Павловой, Тамаре Карсавиной или Матильде Кшесинской – следует отдать пальму первенства.