Виктор Притула - Кампучийские хроники

Узенький луч солнца пробивается сквозь щель в стене, высвечивая лицо человека и кусок пола с вмурованным в него кольцом, к которому узник прикован кандалами.

Истощённое тело этого человека умирает. И только в огромных черных глазах затаилась искорка жизни.

— Эта картина называется „Автопортрет художника в тюремной камере“, — сказал ровным тихим голосом сопровождавший нас смотритель музея. — Есть ещё и другие картины, мы можем их показать.

Я не стану пересказывать содержание этих полотен. Скажу только, что ничего подобного я прежде не видел. Десять работ Хенг Натя — художника-самоучки, бывшего узника „Туолсленга“ — не фантазии на тему Босха. Ему незачем было фантазировать, хотя и писал он свои полотна по памяти».

Передо мной сидит смущённый человек, не зная, как и чем занять свои крестьянские руки, он теребит поля шляпы и мучительно раздумывает, с чего начать свой рассказ. У него большие черные глаза и глубокие шрамы от кандалов на щиколотках ног. Сейчас заговорит человек с картины.

«Я всегда был крестьянином. Жил в провинции Баттамбанг. Из деревни я почти никогда не выезжал, не был ни разу даже в провинциальном центре. Но однажды мы с соседом поехали в уездный центр в Прах Кео, нужно было обменять рис. На дороге увидели людей. Их было много. Дети, женщины, старики. Мужчин не было. Одна женщина попросила у нас кокос. Ей нужно было напоить ребенка. Сосед дал ей кокос. Тут к нам подошли несколько вооруженных людей. Кто вы такие? — спросили они. Мы крестьяне. Врете, сказал один из этих людей, вы агенты, переодетые агенты. И нас повезли в Баттамбанг. Через несколько дней сосед исчез. А меня почти каждый день били. Они требовали, чтобы я признался, что завербован ЦРУ. Через три месяца я „признался“, мне было все равно, только бы не били. Потом меня привезли в Пномпень. Когда это случилось? Не помню. Тогда я уже потерял счет времени. Не помню, сколько сидел в камере. Однажды тюремщик спросил, умею ли я рисовать или лепить. В детстве дядя учил меня лепить фигурки Будды к праздникам, и я ответил, что умею.

Нас было несколько человек. Некоторые — настоящие художники. Мы рисовали портреты Пол Пота с фотографий. Лепили его бюсты. Потом стали отливать их из бронзы».

Бронзовые статуэтки Будды, Шивы, Вишну, различных персонажей кхмерской мифологии, бронзовые и медные блюда, подносы, подсвечники грудой лежат в одной из комнат музея. Их не успели пустить на переплавку. Тут же разбитые гипсовые бюсты Пол Пота, его портрет, перечеркнутый жирной полосой красной краски. Все, что осталось от иконографии «брата № 1»…

Но вернемся к Хенг Натю. Каким образом он остался жив? Тюремный художник не разделил участи почти всех жертв Туолсленга только потому, что в панике бежавшие палачи забыли о нем. Они жгли документы, списки узников, протоколы допросов, а рядом уже гремела перестрелка. Когда вьетнамцы ворвались в Туолсленг, кроме Хенг Натя, там оставалось всего несколько узников.

«Я вернулся в свою деревню. Моей семьи не было. Они все умерли от голода. Я хотел снова построить дом и работать в поле. Но не смог. Ночами я уже не мог спать. И я пошел обратно в Пномпень, прямо сюда, в Туолсленг. В центре допросов тогда начали организовывать мемориальный музей памяти жертв геноцида. В народно-революционном комитете мне предложили стать музейным художником. И тогда я начал рисовать то, что не давало мне спать по ночам».

Такая вот история. Наверняка, это легенда, которую он заучил. Потому что концы с концами не сходятся. Как мог простой крестьянин, да ещё из лояльной режиму провинции оказаться в особом центре допросов S-21? Из тысяч узников этой политической тюрьмы большинство были членами КПК. А многие и высокопоставленными функционерами. В этой короткой, как вспышка молнии кхмерской революции были свои троцкие, бухарины, зиновьевы и каменевы, свои радеки и бабели, блюхеры и тухачевские. Революциям свойственно пожирать своих детей. Так что рассказ Хенг Натя был идеологически правильным. Но вот насколько правдивым? Картины же его кошмарны. На одной озверевший человек в черной пижаме и обмотанным вокруг шеи хлопчатобумажным шарфом в мелкую красную клеточку — крама, клещами вырывает сосок у кричащей от боли обнажённой женщины, в то время как второй засовывает ей в рану скорпиона. Ну и так далее. А чего стоит панно во всю стену большого зала — выложенная из человеческих черепов карта Камбоджи, прочерченная кровавыми реками.

Игорю Т. всегда муторно было посещать бывший школьный лицей Туолсленг, превращённый «красными кхмерами» в Центр допросов S-21. Также как с отвращением он позднее посещал мавзолей с саркофагом нашего фараона. Что делать, если вьетнамские, монгольские, лаосские и кампучийские делегации журналистов, (Игорь обязан был их сопровождать), требовали, прежде всего, визита в Мавзолей Ленина, а потом уже всё остальное.

Игорь Т. слишком любил жизнь и бежал от малейшего дуновения ауры смерти. Но судьба распорядилась так, что большая часть жизни моего героя пришлась на «горячие точки», где он всё время пребывал в странном состоянии бесшабашности на грани безумия и порою смерти.

«В ситуации „или — или“ без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй. Только малодушные оправдывают себя рассуждениями о том, что умереть, не достигнув цели, означает умереть собачьей смертью. Сделать правильный выбор в ситуации „или-или“ практически невозможно».

Ямамото Цунэтомо — «Хагакурэ»

Сначала, буквально всё в Камбодже Игорь принимал на веру. Потом стал в чем-то сомневаться. Рассказы жертв полпотовского режима словно были написаны под копирку. А может быть просто славный переводчик с кхмерского на французский месье Ук Сомарин «лепил горбатого» под одно идеологическое клише. Всё там было очень и очень непросто.

Особенно отношения кхмеров с вьетнамцами. Назвать их настороженными — это мягко сказано.

В последний день съемок в храмовом комплексе Ангкор-вата среди руин другого храмового комплекса Ангкор-тхом случился бой между отрядом «красных кхмеров» и частями вьетнамской народной армии. Бой был жарким. У команды Игоря временно позаимствовали, скорее реквизировали, канареечную «Ладу» возить раненных бойцов в госпиталь Сиемреапа. Самое любопытное заключалось в том, что «гвардейцев» куда-то в это время как ветром сдуло.