Виктор Чалмаев - С солнцем в крови
- Название:С солнцем в крови
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Виктор Чалмаев - С солнцем в крови краткое содержание
С солнцем в крови - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Куприн ввел молодого прозаика в атмосферу споров и борьбы между реализмом множеством новейших течений, "штурмовавших" реализм. А вернее натурализм. Если учесть, что Сергеев-Ценский тоже не терпел плоскостного реализма, тоже рвался от плоского факта к чему-то более значительному, чем эта видимость реализма, к раскрытию сущности мира через человека, то потребность его "познать своих", опереться на опыт истинных друзей, обостренная за годы скитаний в провинции, особенно понятна. Сколько раз он натыкался там, ища души родной, не на совет, а на возмущенный окрик:
- Ты что это - лучше Пушкина захотел написать, а?
* * *
..."Лучше Пушкина" молодой поэт и прозаик - самостоятельно открывший для себя (что, конечно, было вызовом провинции, ее скуке, пошлости и обыденности!) гордую и одинокую личность в драмах норвежца Генрика Ибсена, создателя "Пер Гюнта", "Норы", "Строителя Сольнеса" и "Когда мы, мертвые, пробуждаемся"* - написать не стремился. Он даже Чехова, так близко от него, тихо побеждавшего сумрачную силу обывательщины, усредненность человеческих душ, в тот миг едва ли видел в роли учителя. В период создания "Тундры", "Маски", "Бреда", "Лесной топи", "Убийства" и других ранних рассказов-аллегорий, повестей Сергеев-Ценский не чуждался опыта символистов, искал любой опоры для орлиного взлета над обыденностью (даже в модном А.Шопенгауэре), он называл свои рассказы и повести, презирая традиционализм, то стихотворениями, то поэмами в прозе.
______________
* Экзальтация поклонения Г.Ибсену, М.Метерлинку и отчасти К.Гамсуну была порой так неистова - как новым Ричардсонам! - что Л.Андреев, высмеивая эту экзальтацию, назвал один из своих фельетонов в московском "Курьере" так: "Когда мы, живые, едим поросенка"...
Однако склонности к громким вещаниям, пророчествам, присушим символистам, молодой Ценский не знал. Он никогда не приглашал, подобно Леониду Андрееву, своего читателя и зрителя к умозрительному сотворчеству: "Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека... Неудержимо влекомый временем... томимый предчувствиями, волнуемый надеждами, он покорно совершит круг железного предначертания" (Л.Андреев "Жизнь человека"). Железных циркулей для предначертаний в руках у мечтателей и бунтарей Сергеева-Ценского не было. Если и являлся у него герой с железной волей, с мукой и тягостной навязчивостью - тягостной для себя и других! - проводивший в жизнь свою программу "плавания против течения", то это был персонаж... чем-то напоминавший незабвенного штабс-капитана Василия Соленого из "Трех сестер", убившего барона Тузенбаха с холодным угрюмством на бессмысленной, чисто провинциальной дуэли. Таков, например, герой рассказа Сергеева-Ценского "Маска" (1904) очередной "студент" Хохлов.
Чеховский Соленый не выносит, когда при нем безвольные, расслабленные люди начинают вяло мечтать, рядить жизнь в маски высокого, чистого существования. И особенно тогда, когда эти цыплячьи речи вдруг увлекают умных женщин! Услышав такие речи в устах Тузенбаха, он (тонким голосом) передразнивает его: "Цып, цып, цып... Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать"...
Герой Ценского эту же цыплячью жизнь, переряженную в маски, стремится немедленно, сейчас же унизить, оскорбить, вернуть к ее истине. По существу, тоже вызвать на дуэль! Выйдя однажды из дома после ссоры с отцом, окунувшись в вечернюю мглу провинциального городка, которая просачивалась в его мозг, как тысяча плотных, серых мыслей, попав в толпу, похожую на липкий клубок змей, он неожиданно увидел целый маскарад. Ах, эти малые и большие маскарады - их много будет в русской словесности начала XX века, включая сплошной маскарад в "Черных масках" Леонида Андреева с герцогом Лоренцо в роли распорядителя! Маскарад у Ценского - простоватый... Есть на нем и маски, игравшие роли "Евы" и "Адама" и "20-е число" - заветное число, выплатной день для многих "людей 20-го числа", чиновников! А кто-то "из всего лица сделал длинный, как хобот, красный нос"... Маскарад герою случайно "подвернулся", но для возбужденного сознания его это зрелище мгновенно стало невыносимым. Но еще более тягостным стало для Хохлова другое видение: городской голова, купец Чинников, один из многих без маски, оказался вдруг более поддельным, чем люди в масках... Если лицо Чинникова - не маска, то неужели вся человеческая цивилизация своим итогом может считать начертанное на этом лице самодовольство и пошлость?
"- Снимите маску!.. Маску сними, - противно смотреть! - злобно закричал Хохлов.
- Это вы, должно быть, ошиблись, господин студент, это мое собственное лицо, - трусливо оглянулся купец.
- Это - человеческое лицо!.. Разве может быть такое человеческое лицо?.. Лицо? Человеческое?"
В этих беспорядочных вопросах, восклицаниях звучит и вызов, и отчаяние, и ужас перед жизнью. Что же это такое - если живые лица хуже масок? Будочник, уводя студента в участок и не понимая кипения мозговой игры, укоряет и "успокаивает" его:
"Которые люди теперь спать легли, а вы будите..."
* * *
В "Ревизоре" гоголевский городничий кричит: "Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего..." Подобный гоголевскому крик, но уже крик протеста против условий жизни, погружающих в спячку, делающих ненужной энергию и талант, солнце в крови, - повторяется у Сергеева-Ценского многократно. И в рассказе "Дифтерит", где энергичный хозяин, преобразивший свой надел, обвиняет лень, пассивность, уродливую круговую поруку нерадивых, "хваленую" мужицкую общину:
"Но будь же энергичен, черт возьми, не сиди нюней, не лопай водки на последние деньги, не продавайся кулаку за грош... Голову на плечах все-таки носи, а не кочан капусты! Хоть в своей-то сфере что-нибудь понимай!.. До последнего времени все они сохами пахали, я показал им пример, плуги завел. Прежде кое-кто из них и знал про плуги, да как, говорят, его заведешь? Задразнят! Вот она где сила-то клоповая - задразнят! Плуг заведи задразнят! Баба себе по-городскому платье сшей - задразнят; мальчишку своего в город учить отдай - задразнят!.. Мир! Община!.. Вот она у нас в чем община проявляется: запьянствуй - не задразнят, а плуг заведи - засмеют..."
И в повести "Сад" Алексей Шевардин, студент земледельческого училища, арендовавший сад в деревне Татьяновке, сжатой в серый комок, казавшейся "беспомощной, маленькой, жалкой и лишней, точно костер из сухой перегнившей соломы", тоже кричит "спящим". Он потрясен сонной одурью деревни, властью тьмы, обилием праздных нищих, бессилием молитв ("Шевардину показалось, что все это старая сказка старой няньки")... И в то же время именно здесь, в этой "жалкой и лишней" Татьяновке, Алексей Шевардин, доселе не знавший меры своей любви к земле, осознает это чувство во всей его силе, хотя и не забывает о горе ее и нищете.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: