Василий Розанов - Юдаизм. Сахарна

11) Ядаим — о ритуальной нечистоте рук и способах очищения;

12) Укцин — о восприимчивости к нечистоте «плодоножек», шелухи и косточек в плодах.

Сверх этого, в изданиях вавилонского Талмуда, обыкновенно в конце четвертого отдела, помещается еще несколько трактатов, сходных с Мишною по языку и расположению, но в которых около древнего текста есть несомненно нового происхождения вещи. Всех этих трактатов — четырнадцать. Мы назовем из них те, которые имеют отношение к нашей мысли:

«Эвел Раббати» — План Великий, эвфемистически «Семахот» (радости) — законы о трауре, о погребении мертвых и проч.

«Калла» (= невеста, молодая жена) — о супружеской жизни.

«Дерек Эрец Рабба» — большой трактат о приличиях (11 глав) и другой — «Малый трактат о приличиях» (9 глав).

«Перек ха-Шалом» — глава о мире.

«Авадим» - о рабах.

«Кутим» - о самарянах.

«Герим» — о прозелитах.

«Соферим» (21 глава) - о переписке свитков Закона и о литургии.

Всякая вещь познается в своей конкретности, и благочестие юдаическое, может быть, лучше всего можно передать, нарисовав благочестивого еврея. Автобиографические признания, находящиеся у нас под рукою, дают прекрасный материал для этого. Скрепя сердце, любя и раздражаясь, почти в каждой строчке смеясь, но каким-то добрым смехом, он описывает отца своего:

«...Ему недаром достался почетный титул фрумер, что значит набожный : он действительно был набожен до высшей степени этого достойного человеческого качества, и, замечательно, чувство это, т.е. идея набожности, привилась к нему в самом раннем детстве, чуть ли не с пятилетнего возраста. Осиротев на пятом году, отец мой, маленький гедалий, был отдан своею матерью одному краковскому еврею на пропитание; у еврея этого, очень зажиточного, был свой большой дом и во дворе его водилось множество домашних птиц — куры, гуси, индюки и т. п. Чтобы мальчик не дармоедничал, хозяин специально поручил ему наблюдать за птицами, чтобы не разбежались по чужим дворам, чтобы своевременно были накормлены и т. д.

Сначала дела шли так себе, ничего, мальчик старательно исполнял свою обязанность, находясь безотлучно при птицах, наблюдая усердно за ними; но вскоре стала заметна перемена в поведении мальчика: он стал пропадать по целым дням неизвестно где и для чего.

Начал хозяин допытываться: где ты, гедалий, пропадаешь?., для чего? Но ответа не добился - мальчик, как истукан, с опущенными вниз глазами, стоит и молчит. Хозяин раз-два по затылку ему: говори, мол, где бываешь, — мальчик не отвечает. — «Есть, пить не дам!.. Заморю до смерти!»... Мальчуган стоит и молчит, будто не ему говорят [21].

 Делать нечего, надо следить за ним, — решил хозяин в своем уме: «Кто знает, может быть, воровать ходит или же у меня ворует птиц и продает на сторону», и на другой же день начал следить за ним.

Проснувшись утром, раньше обыкновенного часа утренней молитвы [22], хозяин, не поднимаясь с постели, прищуренными глазами начал следить за мальчиком. Видит он:

Мальчик, тихонько, без шума, поднимается со своей постельки, состоявшей из соломенного, заплатанного тюфячка, из-под которого достает какую-то книжку, и накинув на себя нанковый халатик, осторожно отворяет дверь комнаты — и на дворе.

Хозяин, вскочив с постели и накинув на себя шлафрок, тихонько тоже за ним на двор.

Видит:

Мальчик бежит прямо к курятнику, отворяет дверь и поспешно входит, не затворяя за собою дверь.

 Ага, попался! — думает хозяин: — Ты птиц воровать — но посмотрим, как это тебе удастся на этот раз! Ждет он выхода из курятника птичьего вора, маленького гедалела, минут пять — нет, не выходит оттуда. Ждет он еще пять минут, еще пять, наконец десять... пятнадцать — нет, не видать и не слыхать его.

 Что за притча во языцех! — удивляется он: — Туда - вошел, а оттуда - нет его?! Где же он?

 Войду, посмотрю!

Входит. Одни только птицы сидят и галдят между собою, а сам гедалеле точно сквозь землю провалился. Совсем уже собрался уходить хозяин, ничего не узнав. Вдруг до его слуха долетает откуда-то грустное, монотонное, тихое чтение чье-то, вместе с сильным плачем.

 Это еще что такое? — еще сильнее удивился хозяин, заметив, что голос несется из-под крыши на подволоке. — Ужели он там сидит и плачет. Но о чем?

 Делать нечего, надо самому подняться наверх и посмотреть, что он такое там делает, - решил он и поднялся наверх по крутой лестнице.

И взору его представилась следующая умильная, донельзя трогательная, картина. — Шестилетний гедалеле, забравшись в самый дальний угол подволоки, поджавши под себя босые ножки, сидит на полу; в руках у него открытая книжка Тегилем (=Псалтирь); он вполголоса читает, и слезы так и ручьями текут из глазенок».

Действительно — поразительно! А мы все еще ожидаем, что вереницу подобных, глубоко субъективных и одиночных своих впечатлений, Израиль променяет на хронику греко-латинских споров, и пышных, и пустых; что он променяет свое терпение в Испании, свои молитвы по всему свету, на воспоминания, в которых нет у него родного и родных.

«Ну, когда так, задумался хозяин, грех его надо так оставить. Нужно дать ему соответствующее его набожной натуре воспитание — из него со временем выйдет великий еврей», — предвидел он.

Молодой еврей учился, все оставаясь таким же набожным. Он прошел первоначальную школу — хедер , и по мере того, как он подрастал, добрый хозяин стал давать ему коммерческие поручения.

«Юному гедалию, наконец, минуло пятнадцать лет и по жизненным условиям тогдашних евреев ему уже давно была пора, с 13 лет, обзавестись семейством, т.е. жениться.

Любя приемыша своего, как родного сына, намереваясь сделать его полным наследником после себя, хозяин заблагорассудил женить его на родной своей племяннице, — девушке, мимоходом сказать, довольно красивой, очень неглупой, моложе своего нареченного жениха двумя годами.

Дело о женитьбе юного гедалия закипело. Хозяин, дядя невесты, устроил домашнюю пирушку, вначале которой было написано домашнее условие — «теноим», которым обязался дать в приданое за невесту, кроме прочего, что полагается богатой невесте, еще тысячу карбованцев чистоганом жениху в день свадьбы, да и сверх того содержать юную чету на всем своем содержании пятнадцать лет.

Был уже назначен день свадьбы и готовился пир на весь мир краковских евреев; что булок! что гусей и индюков было наготовлено — ужас! Хватило бы на целый полк солдат-москалей. Краковские евреи и дражайшие их половины заранее облизывались, предвкушая смак жареных гусей и индеек и тонкий аромат пышного, сладкого лейкаха (род бисквит, изготовленных на белом меду), мокаемого в сладкой водке.