Ричард Сеннетт - Коррозия характера

Этот факт свидетельствует о том, что «флекс-тайм», обещает, как кажется, большую свободу, чем та, которая была у рабочего, впрягшегося в ярмо рутины смитовской булавочной фабрики; на самом же деле, и это «гибкое время» вплетено в новую ткань контроля. «Флекс-тайм» не похоже на календарь праздников, от которого рабочие знали, что ожидать; несравнимо оно и с простой суммой рабочих часов, которую корпорация может установить для своих работников низшего уровня. Гибкое расписание времени — это скорее привилегия, которая даруется служащим-фаворитам, — отмечает аналитик менеджмента Лотта Бейлин, — чем право работника; это награда, которая распределяется неравно и строго нормируется. Вот так сейчас обстоит дело в Америке, а другие страны движутся по американской колее [48] См. Лотте Бейлин, «Ломая схему: мужчины, женщины и время на новом рабочем месте». Нью-Йорк, 1993. .

Если «флекс-тайм» — награда служащему, то он попадает в еще большую зависимость от данного учреждения. Возьмем самое гибкое из «флекс-таймов» — работу на дому. Эта «награда» вызывает наибольшую озабоченность у работодателей. Они боятся потерять контроль над своими отсутствующими работниками и подозревают, что те, кто остается дома, злоупотребляют своей свободой [49] См. Женевьева Каповски, «Радость гибкости» // Менеджмент Ревью (Американская ассоциация менеджмента). Март 1996, стр. 12–18. . Как результат этого, появилась новая должность «начальник контроля», призванный регулировать рабочие процессы тех, кто трудится вне офиса. Людей могут попросить регулярно звонить в офис или их могут контролировать посредством корпоративной локальной сети, чтобы осуществлять мониторинг отсутствующего работника; электронная почта часто открывается супервайзерами. Пока еще совсем мало организаций, которые в полной мере предлагают систему «гибкого времени» своим работникам: «Вот задание! Выполняйте его любым способом, каким пожелаете, но до тех пор, пока вы его хорошо делаете». Это и есть модель «Тагверк», упомянутая выше. Работник, который действует в режиме «гибкого времени», контролирует место своего труда, но не получает большего контроля над самим трудовым процессом. На сегодняшний день целый ряд исследователей полагает, что надзор над трудовым процессом в действительности зачастую жестче для тех, кто трудится вне офиса, чем для тех, кто работает в нем [50] Джереми Рифкин, «Конец работы». Нью-Йорк, 1995. .

Таким образом, рабочие «меняют» один тип подчинения власти, осуществляемой «лицом к лицу», на другой тип подчинения, который осуществляется посредством электроники. С этим типом власти столкнулась, например, Жанетт, когда после переезда на Восток она нашла более «гибкое» рабочее место. Микроменеджмент времени продолжает осуществляться даже тогда, когда время кажется нерегулируемым по контрасту с «пороками» смитовской булавочной фабрики или фордизмом. «Метрическая логика» времени Дэниэля Белла переместилась от часового циферблата к компьютерному экрану. Работа физически децентрализована, но власть над рабочим стала более непосредственной. Работа на дому — отдаленный островок этого нового режима.

Итак, силы, «сгибающие» людей к переменам, — это переизобретение бюрократии, гибкая специализация продукции, концентрация без централизации. Впечатление, что этот «мятеж» помогает обрести новую свободу, обманчиво. Время в организациях и время для индивида оказалось освобожденным от цепей, приковывающих его к железной клетке прошлого, но вместе с тем оно подверглось новому — сверху донизу — контролю и надзору. Время гибкости стало временем новой власти. Гибкость дает толчок беспорядку, но никак не свободе от стесняющих факторов.

Смитовская версия «гибкости», имеющая свои корни в эпохе Просвещения, воображала, что она обогатит людей как нравственно, так и материально; его «гибкий» индивид был способен на неожиданные порывы сочувствия другим людям. Совсем другая структура характера возникает у тех, кто осуществляет власть внутри современного сложного режима. Они свободны, но это — аморальная свобода.

В течение последних нескольких лет я ездил на зимние встречи деловых и политических лидеров, которые проходят на швейцарском курорте Давос. Вы добираетесь до деревни по узкой дороге в Альпах. Сам Давос простирается вдоль одной главной улицы, которая состоит из отелей, магазинов и лыжных шале. Томас Манн местом действия для своего романа «Волшебная гора» выбрал именно Давос, где в огромном отеле, который когда-то был санаторием для туберкулезных больных, разыгрывается действие. В течение одной недели Всемирного Экономического Форума Давос становится скорее «пристанищем» власти, чем здоровья.

Вдоль главной улицы змея лимузинов, извиваясь, ползет к конференц-залу, у которого уже находятся охрана, полицейские собаки и металлодетекторы. Каждому из двух тысяч человек, которые прибывают в эту деревню, необходим электронный значок безопасности, чтобы пройти в зал, но значок «делает» больше, чем просто отсеивает возможных возмутителей спокойствия. Он имеет электронный код, который позволяет обладателю значка читать и направлять послания по сложной компьютерной системе и таким образом устраивать встречи и совершать сделки — прямо в кофейнях, на лыжных склонах или за великолепными обедами, на которых, однако, планы просто посидеть и поговорить зачастую нарушаются под прессом бизнеса.

В Давосе много внимания уделяется глобальному экономическому потеплению: конференц-центр наполнен бывшими коммунистами, которые превозносят ценности свободной торговли и безудержного потребительства. Язык общения — английский, что подчеркивает доминирующую роль Америки в новом капитализме, и большинство людей здесь говорят по-английски превосходно. Всемирный Экономический Форум напоминает скорее королевский двор, чем конференцию. Монархи здесь — это главы больших банков или международных корпораций, и они хорошо умеют слушать. «Придворные» говорят гладко и тихим голосом, повышая его только тогда, когда дело касается займов или когда нужно совершить сделку. Давос стоит бизнесменам (большинство из них — мужчины) кучу денег, и потому сюда приезжают только «топ-люди». Но атмосфера «двора», даже в этом снежном Версале, инфицирована неким страхом — страхом «оказаться вне круга».

Некий вид фамильной ожесточенности заставлял меня снова и снова приезжать в Давос в качестве наблюдателя. Дело в том, что большая часть моей семьи принадлежала к американским левым. Мой отец и дядя принимали участие в гражданской войне в Испании. Там они сначала сражались против фашистов, но к концу войны они воевали и с коммунистами. Разочарование, которое последовало вслед за сражением, стало по большей части историей американского левого движения. Мое собственное поколение должно было отказаться от своих надежд, которые вдохновляли нас в 1968 году, когда революция, казалось, находилась рядом, прямо за углом. Но многие из нас закончили тревожным отдыхом в этой туманной зоне слева от центра, где высокопарные слова значат больше, чем действия.