Газета Дуэль - 2008_32 (580)

Потом всех беспартийных принимали в комсомол. В школу я пошел шести лет и восьмом классе меня в комсомол не приняли, а потом про меня просто забыли. Теперь и у меня был комсомольский значок, да не простой, что в каждом киоске продается, а латунный с винтом и круглой гайкой. Надо думать, товарищам моим было невдомек — чему я так радуюсь? Они-то к своим значкам привыкли. А нагрудный знак «гвардия» все носили с гордостью, не все подразделения были гвардейскими.

Кино — два раза в неделю, фильмы чаще военные. Посмотришь кинофильм про армию, и сам вызываешься на занятиях разобрать и собрать автомат с завязанными глазами. Сержанты за это хвалили. Автомат АКМ — отличная штука. Когда зачет по стрельбе сдавали, троек ни у кого вроде и не было, а пятерки были. Оружие, конечно, серийное, но надежное. Это не табельный пистолет ПМ, но в «учебке» мы из пистолета не стреляли.

Танки нам приходилось водить разные — парк учебный: были и «пятьдесятчетверки», и даже две-три «тридцатьчетверки», мы водители — нам из них не стрелять. Вел я как-то на полигон «тридцатьчетверку», на башне механик-инструктор — лихой малый. Только и слышу: обороты, курсант, обороты — четвертую включай. Зима, дорога накатанная, а впереди — эстакада (колейный мост). Я хотел объехать, а мне в танкошлеме: прямо, курсант, обороты. Так на четвертой и перемахнули. Механики из БУБТа (батальон учебно-боевых танков) почти все были мастерами и нас учили неплохо. Командир роты, капитан Попков, тоже показательно проезжал эстакаду на третьей передаче, чтобы курсанты не боялись преодолевать ее на первой. В общем, на моей памяти никто с эстакады не свалился. А славная «тридцатьчетверка» здорово мне помогла. Потом, в линейных войсках пришлось мне недели на две пересесть на БТР-50П во время дивизионных стрельб — вот навыки и пригодились, коробка передач у «плавуна» от Т-34, бортовые фрикционы тоже — дело знакомое.

Строевая подготовка, по сути, не прекращалась никогда, построения по нескольку раз в день. Очень скоро мы, курсанты, поняли насколько это необходимо. В бою командир не скажет тебе «будьте любезны» или что-то в этом роде — существует определенный командный язык, от которого у «интеллигентов» почему-то портится настроение. Мы же добросовестно «портили» военное имущество — подковы и каблуки. А замкомвзвода щеголял подковами из твердой стали, да во весь каблук — это ему в мастерских механики по дружбе сделали. Завидовали мы ему. Сапоги у нас были — что надо, никогда не текли, только к концу срока голенища протирались на сгибах. Чего только мы с ними ни делали, чтобы выглядеть исправно. Голенища утюгами гладили, гуталином вперемешку со снегом начищали. Если у тебя выправка так себе, то и сержант недоволен, и товарищи над тобой смеются. Ерунда! Не было никакой «муштры», сами стремились быть подтянутыми. Нередко ротой, а то и батальоном проходили по городку. Пели от души и русские, и украинские строевые песни. Кругом гражданские люди, как тут в грязь лицом ударить!

«Дембелизма» в учебном подразделении не было, командиры курсантов не объедали и от лучших кусков за столом отказывались. За «салагу» и сержант мог взыскание получить, за матерщину — тем более. Матерился у нас только ротный, но делал это так, что сразу и не поймешь — что он такое сказал? Но смеялись все.

Помню, через много лет, на «гражданке», меня спрашивали: «А снег вы лопатами ровняли? А землю граблями?» Ровняли, конечно, и снег резали под уровень натянутой веревки, и грабли летом в ход шли. Так мы еще и полы в казарме натирали, и — вы даже себе представить не можете — умывальник с туалетом по два раза в день мыли, в баню ходили и, представьте себе, каждый день брились! Ну, а если концерт праздничный, то офицерские жены со сцены все больше военные песни пели, твист не танцевали, миниюбок не носили. Вот так коммунисты над защитниками Родины издевались! Сапоги заставляли чистить!

Пришла весна, а вместе с ней весенняя проверка и экзамены. Готовили нас крепко — занятия с утра до вечера, кроме воскресенья. Отстреляла наша рота без проблем. Вот учебно-боевую гранату бросать некоторые ребята из Средней Азии побаивались — «шайтан», говорили. Ничего, справились. Самое главное — вождение, 6-е упражнение по-боевому — штука не простая. «Навода» у нас было чуть больше, чем по двести километров на брата — остальное в войсках! Каждый мечтал, чтобы машина попалась поновее. Танк не детская коляска — и с места тронуться, и повернуть — все надо уметь и в установленное время уложиться, на новой машине это сделать легче. Впервые вели машины самостоятельно, без инструктора. Машины, конечно, колотили на колдобинах, но главное было торсион подвески не сломать и на подъеме не скатится, и не завести двигатель в обратную сторону — тогда прощай классность. Экзамен сдали все в нашей роте, а лучше всех курсанты-казахи из бывших трактористов. Потом, в войсках мне пришлось вести машину на стрельбах с командиром-казахом и попали мы с экипажем в переделку, и если бы не командир, но, это было потом.

Прощались с командирами тепло. Сержанты поздравляли тех, кого распределили под Полтаву, или под Лубны — судя по письмам бывших курсантов, там служилось легко, а хуже всего считалось распределиться в Новомосковск, город в Днепропетровской области, потому что по слухам там процветал «дембелизм», тогда еще не очень распространенное явление в войсках. Старшину роты я учил играть на гитаре, большей частью по ночам, другого времени не было, и он очень жалел, что я уезжаю. Да только я, как выяснилось, был распределен, то есть «куплен» уже давно на должность механика-водителя командира второго батальона гвардейского Рымникского танкового полка, разумеется, в Новомосковск. И никогда об этом не пожалел.

С Комбатом, тогда еще начальником штаба второго ТБ, мы встретились в Днепропетровске при погрузке полка на пароход. Это был полностью укомплектованный танковый полк, шедший на смену личному составу полка, отбывшему на советско-китайскую границу после столкновений с китайцами на острове Даманский. Но танковый полк — это около сотни экипажей, и на древнем трехпалубном речном колесном пароходе нам было не тесно — прямо как в парке культуры и отдыха. Гражданских лиц было немного. Работали все четыре ресторана — «война войной, а выручка выручкой!» Мы с тремя «ленинградцами» упросили офицера поселить нас вместе и заняли каюту на верхней палубе, тогда как в трюме творилось черти что. Полк был сформирован из разных подразделений дивизии, были опытные механики-инструкторы, командиры и недавние курсанты, но друг друга мы знали плохо, а офицеров было мало. Кто пошустрее — воспользовались суматохой и запаслись водкой и вином еще у причала. Благо, в первую ночь никто за борт не свалился, пили не все, и порядок был обеспечен. Мы с земляками, пользуясь свободой, бродили по пароходу, даже заглянули в машину, где огромные в рост человека шатуны крутили здоровенные маховики, все сверкало металлом, смазкой и чистотой. Машинное отделение — это зал в два этажа с лестницами, переходами и блестящими периллами — на такое стоило хоть раз в жизни посмотреть. Сказать правду, мы с ребятами тоже выпили водки и съели всю тушенку и хлеб, которые нам выдали сухим пайком. Спали, сколько хотели, но с обедом надо было что-то решать. Мы побрились, почистились и пошли в ресторан, немного сомневаясь в успехе нашего предприятия.