Итоги Итоги - Итоги № 6 (2012)

— Я помню эти — как тогда называли такие бараки — «спальни». Вся страна была застроена ими. А в Москве — целые кварталы: Мневники, Ховрино, Раменки… Зато — Международный фестиваль молодежи и студентов в Москве, хрущевская оттепель…

— Я выставил одну маленькую картинку на фестивале и стал его лауреатом. Этот диплом позволил мне устроиться на работу в комбинат декоративно-прикладного искусства. У нас образовалась команда хороших друзей: Николай Вечтомов, Владимир Немухин, Лев Кропивницкий… Наша группа неплохо зарабатывала, особенно хорошо дело пошло, когда комбинат начал оформлять павильоны ВДНХ. В Москве царила невиданная ранее атмосфера. Власти впервые разрешили издать крошечные сборнички Есенина и Ахматовой, разошедшиеся с космической быстротой. Появился «Синтаксис» Александра Гинзбурга — напечатанный на пишущей машинке сборник стихов Беллы Ахмадулиной, Генриха Сапгира, Иосифа Бродского, Булата Окуджавы… Алик Гинзбург, правда, заработал за эту «антисоветскую крамолу» два года лагерей, но почин самиздату был положен.

Люди перестали бояться говорить, а в живописи даже возникла некая видимость свободы. Появились первые коллекционеры молодых советских художников — московский грек Георгий Костаки, знаменитый кардиолог Александр Мясников, фотограф Евгений Нутович… Начали покупать картинки и иностранные дипломаты и журналисты. В том числе и у меня.

Мы продолжали жить в лианозовском бараке. Телефона, естественно, не было, и, чтобы как-то организовать прием посетителей, мы с Валей объявили, что устраиваем в воскресенье «приемный день». Идея публичного показа картин и обсуждения их пользовалась огромным успехом. По узкой дорожке, ведущей от железнодорожной станции к нашему бараку, целыми группами шли посетители. Приезжали и иностранцы. Было невероятно дико видеть их роскошные лимузины возле наших темных, вросших в землю «спален». Мы с Валей ужасно боялись неприятностей и со дня на день ждали милиции. Но гром грянул совсем с другой стороны.

Гости приходили, чтобы посмотреть мои картинки. На одной из них изображалась местная помойка с номерным знаком восемь. Картинка была вполне заурядная, без особых эмоций. И вдруг в 1960 году в «Московском комсомольце» появилась статья под названием «Жрецы помойки номер 8». Нас называли «очернителями», «духовными стилягами» из Лианозова, оказавшимися под пятой чуждого буржуазного искусства… Начиналось же все с цитаты из письма в редакцию возмущенного комсомольца, посетившего наши вечера и возмущающегося тем, как мои мрачные картины разлагающе действуют на еще не окрепшие умы советской молодежи. Имя журналиста, написавшего статью, было мне неизвестно, а вот комсомолец — не помню его фамилию, — кажется, и в самом деле был у нас…

— Фамилия разгневанного комсомольца Яценко, имени его в газете не назвали. А журналиста, который написал «Жрецов», я хорошо знал. Это был один из уважаемых репортеров газеты Роман Карпель. Помню, в начале 70-х милейший Роман Александрович признался мне, что материал был заказан ему Лубянкой. Попробовал бы он не выполнить указания!.. Так и прозвучал в «Московском комсомольце» 60-го года сакраментальный вопрос: «А куда ты идешь, Оскар?»

— После появления статьи мы ждали репрессий. Могли выгнать из художественного комбината, могли выселить из барака или вообще выслать за сотый километр: расправились же позже с «тунеядцем» Бродским и с диссидентом Амальриком… Но жизнь шла своим чередом. Меня предупредили, не более того… И страхи постепенно забылись.

На рубеже 50—60-х одна за другой шли в Москве иностранные выставки. Особенно запомнилась американская. Там на стендах возлежали книги и каталоги по искусству. Украсть такой фолиант было сложно, но вырезать наиболее интересные страницы иногда удавалось.

Я знал Виктора Луи, единственного советского журналиста, работавшего на английскую газету. Мы встретились с ним, и я попросил одолжить мне на день журналистский пропуск на американскую выставку. «Пропуск можешь взять, — благодушно сказал Луи, — только что вам, мастакам-художникам, мешает сфабриковать такой же?» Это была идея! Остальное было делом техники. Изготовили пять пропусков и могли целые дни проводить на выставке. Там, в Сокольниках, мне удалось рассмотреть не спеша картины Раушенберга, Поллака, Ротко… Но все рекорды побил Лев Кропивницкий: он за раз выпил пятьдесят стаканов бесплатно раздававшейся пепси-колы! Сделал это из принципа, чтобы доказать: этим американским напитком невозможно отравиться, как утверждала советская пропаганда.

— Помнится, не менее интересной была в 1961 году и французская национальная выставка в Москве.

— Там демонстрировалась живопись Пикассо. Мы знали его только по работам в Пушкинском музее. К тому же французы привезли картины других великолепных мастеров: Манессье, Арпа, Леже… Выставку посетил сам Никита Хрущев. Рассказывали, что перед картиной Пикассо «Женщина на пляже» главный коммунист остановился и долго ее разглядывал. Наконец выдавил из себя: «Как можно рисовать подобное безобразие!»

— Кто был первым иностранцем, купившим ваши картины?

— Первого иностранца привез ко мне домой поэт Игорь Холин. Это была американская журналистка, работавшая в Москве. Американка оделась скромно, машину свою оставила далеко от Савеловского вокзала, в поезде молчала… В общем, они с Игорем доехали до платформы Лианозово без приключений. Журналистка купила за сто рублей картину, осталась довольна и, выбрав еще одну, сказала, что приедет за ней в следующий раз. Больше я ее никогда не видел. Потом выяснилось, что, ободренная успехом первой поездки, американка потеряла бдительность: ей дали возможность сесть в электричку, позволили доехать до станции, дальше которой иностранцам появляться запрещалось, а там благополучно задержали. Не арестовали, а просто заставили вернуться в Москву.

— Примерно в то же время произошла и знаменитая история в Манеже… В 1962 году по случаю тридцатилетней годовщины МОСХ была организована выставка художников, чьи произведения до тех пор не выставлялись. На экспозицию приехал Хрущев.

— Тогда Хрущев со всей большевистской прямотой разразился бранью по поводу «бездарной мазни», выставленной в Манеже. Единственный из художников, кто посмел ему возразить, был Эрнст Неизвестный.

— Но вам в который раз повезло: состоялся персональный вернисаж. Правда, не в России, а на берегах туманного Альбиона.

— В начале 60-х случилось чудо: при планировке будущей «большой Москвы» в нее включили много пригородных районов, в том числе и Лианозово. Поселок стал открытым для иностранцев. Многие покупали мои картинки. Однажды Виктор Луи привез Эрика Эсторика, известного коллекционера и владельца лондонской Grosvenor Gallery. Эсторик приезжал несколько раз и приобрел достаточное количество картин. Я уж и не знал, верить англичанину или нет, но в 1965 году он устроил в Лондоне мой вернисаж. Мной овладело смешанное чувство: не то радость, не то страх.