Эдуард Хруцкий - Проходные дворы

Они подошли к нему, когда он через поле возвращался с работы.

– Здорово, Клещ.

– Привет.

– Разговор есть. Вон машина, поехали.

– Поехали.

На окраине Мирного его ждали четверо. Двое из них были «воры в законе» – Гора и Грек – самые авторитетные люди в уголовном мире.

– Ну что, Клещ, на сходняки не ездишь. Братьев своих сторонишься? – спросил Гора.

– Я женюсь, – ответил Борис, – закон мне это позволяет. А сдавать я никогда не стану, ссученным не был и не буду.

– Закон, – блеснул фиксами Гора, – для тебя закон – я. Я звал – ты не пришел. Мой суд короткий. Мочи его!

Борис ничего не почувствовал, только вдруг все завертелось перед глазами и стало темно. И сквозь внезапно нахлынувшую боль он услышал, как Гора сказал:

– Выживет – свободен. Наденет деревянный бушлат – туда ему и дорога.

Он выжил. Как пел Володя Высоцкий: «Врач резал вдоль и поперек…» В больнице с ним была Марина. Любовь помогла Борису подняться с больничной койки.

В 1989 году было разрешено прописывать в Москве. Он прописался на Камышинской набережной. Здесь Борис нашел наконец покой и утешение. Он начал работать шофером на телецентре. А однажды из Останкина на Мосфильм вез он веселого доброжелательного человека. Они разговорились. Оказалось, что в его машине сидел известный кинорежиссер Леонид Марягин.

– Ты был на киностудии? – спросил он Бориса.

– Нет.

– Пошли покажу.

После этой короткой экскурсии Борис Кулябин заболел кино, но продолжал писать свои песни и крутить баранку. Через несколько месяцев он собрался с духом и позвонил Марягину.

– Леонид Георгиевич, послушайте мои песни.

– Приезжай.

Лене Марягину песни понравились. Он позвонил Элеоноре Филиной, которая тогда вела радиопередачу «В нашу гавань заходили корабли».

Так песни Бориса Кулябина начали звучать в эфире. Потом он попал в телепередачу ко Льву Новоженову. Я помог Борису напечатать стихи в нескольких газетах. Потом появилась кассета с его песнями. Было несколько выступлений на разных клубных площадках.

А затем случилось самое главное: Борис Кулябин сыграл роль уголовника Клеща в фильме Марягина «Сто первый километр».

Так кончилась история вора-домушника по кличке «Клещ» и началась новая жизнь барда и киноактера Бориса Кулябина.

Вот текст одной из его последних песен:

А я все равно вспоминаю белую от снега степь, и замерзшую ленту Ишима, и стены старого острога за своей спиной. И мелодию «Тюремного вальса» вспоминаю, закружившего когда-то многих друзей моей юности. Они по сей день кантуются где-то по зонам. Ну что ж, дороги мы выбираем сами.

… А потом зажгли фонари, и неестественно желтый свет залил переулок. Он был неприятным и зыбким, казалось, что дома заразились инфекционным гепатитом. Я стоял у часовни, построенной в конце переулка, смотрел на Столешников, и он был удивительно похож на кинодекорацию.

Весенние сумерки опустились на город, переулок был пуст, только витрины дорогих бутиков сообщали о необыкновенно выгодных скидках по случаю окончания зимы. Я смотрел на черные, пустые окна домов. В них больше никто не живет. Остался здесь единственный долгожитель – Владимир Гиляровский, хитро глядящий на пустой переулок с мемориальной доски, прикрученной к стене дома № 9.

А когда-то за этими пустыми окнами жили мои беспутные друзья и хорошенькие девочки, с которыми мы крутили легкие веселые романы.

В то время Столешников переулок был одним из самых модных в Москве. Жить в нем считалось необыкновенно престижно для определенного, но многочисленного людского слоя тех лет. За любую доплату вселялась сюда трудовая-деловая столичная аристократия. Сюда стремились короли трикотажных артелей. Принцы ювелирных дел. Герцоги металлоремонта.

Столешников был не просто городской улицей, а своеобразной жизненной установкой, идеологией, если хотите.

Две комиссионки, два магазина «Меха», ювелирный, вещевая скупка, в которой царствовал Боря Могилевский, букинистический магазин, лучшая в Москве табачная лавка, ресторан «Урал» в маленькой одноименной гостинице, роскошное кафе «Красный мак» и, конечно, скупка ювелирных изделий и золота. Находилась она на Петровке, но была в створе Столешникова, поэтому и именовалась как «золотишник в Столешникове».

Во дворах было несметное количество частных и государственных мастерских: металлоремонт, реставрация фарфора, ювелирные работы, пошив кепок, скорняжные услуги.

Если бы можно было повернуть стрелки назад… Как у Стэнли Кубрика в фильме «Сияние». Помните, Джек Николсон входит в пустой бар, и он внезапно заполняется тенями прошлого…

Наверняка по переулку ровно в двенадцать прошел бы человек в ратиновом пальто с дорогим шалевым воротником, в круглой меховой шапке, ее тогда называли боярской.

Сквозь суетную толпу он солидно шел в кафе «Красный мак».

Не многие сегодня помнят это самое элегантное московское кафе. Зал его находился на двух уровнях, как когда-то в кафе «Артистическое»: задрапированные стены, красные удобные кресла, тяжелые бархатные занавеси, вытканные красными маками. Вечером на каждом столике зажигались лампочки с красивыми абажурами. Полумрак и интим. И кухня была здесь прекрасная.

Но вернемся к человеку в ратиновом пальто. Он приходил в кафе ровно к двенадцати, усаживался всегда за один и тот же столик; обслуживал его мэтр, никому не доверяя ухаживать за столь дорогим гостем.

Этого человека побаивались. Фамилия его была Мохов, звали Альберт Васильевич. И кличка у него была. В определенных кругах его звали «Темный».

Но Альберт Васильевич не был ни налетчиком, ни трикотажным дельцом. У него была престижная профессия, дававшая ему определенное положение среди московских деловых. Он был ювелиром, и очень хорошим. Работал на дому, имел официальный патент, платил положенные фининспекции деньги всегда вовремя. Но даже если бы он запоздал с оплатой, думаю, ни один фининспектор не отважился бы его беспокоить.