Николай Черкашин - Взрыв корабля

Пока Таисия Васильевна рылась в тумбочке, ища новые фотографии, я оглядел ее комнату. Более чем скромное жилище одинокой женщины. У единственного окна стояло нечто вроде кросен с натянутыми нитями.

— Это она шарфики плетет, — пояснила соседка. — Надомница она. От объединения «Север» работает.

Таисия Васильевна вывалила на стол ворох фотографий. Но снимков Домерщикова или его соплавателей среди них не оказалось. Я написал в блокноте крупными печатными буквами: «У КОГО МОГЛИ ОСТАТЬСЯ БУМАГИ ДОМЕРЩИКОВА?»

Я ожидал решительного: «Ни у кого!» или «Не знаю!», но Тая задумалась, потом взяла растрепанную записную книжку.

— После смерти Екатерины Николаевны приходила на ее квартиру какая-то дальняя родственница, кажется, двоюродная племянница. Может быть, у нее что-то есть? Звали ее… Как же ее звали? Елена Сергеевна, вот как ее звали. Фамилию не помню. А работала она врачом на «Скорой помощи» где-то на Васильевском острове…

Таисия Васильевна отыскала старый — пятизначный еще — телефон отца Елены Сергеевны, Сергея Георгиевича Лебедева. Справочная служба по старому номеру дает новый — семизначный. И вот в трубке голос человека, который, как выясняется с первых же слов, может многое рассказать мне и о Екатерине Николаевне, и о Домерщикове. Время близится к полуночи, но я в азарте погони напрашиваюсь с визитом. Я боюсь, что ниточка, которая вела меня весь день, оборвется, если я перенесу поиск на завтра. Распрощавшись с Таисией Васильевной и ее соседкой, еду в центр Ленинграда на бывшую Большую Конюшенную, ныне улицу Желябова. В лабиринте многокамерного двора старинного доходного дома долго разыскиваю квартиру Лебедева. Кляну на чем свет стоит местный ЖЭК: нумерация квартир перепутана, как фишки лото. После «12» идет «97». Что ни подъезд, то хаотический набор номеров. Темно, безлюдно — спросить не у кого. Хоть кричи посреди двора: «Сергей Георгиевич, где вы?!» Я обошел все подъезды, но тридцать первой квартиры не было нигде. Попадались мне и «30» и «32» (в разных подъездах), значит, должна же где-то быть и «31»! Мне уже стало казаться, что дело нечисто, что в поиск мой вмешались темные силы: как-никак, а «31» — это «чертова дюжина» в зеркальном отражении, в тут — о, счастье! — чиркнув зажигалкой у таблички с перечнем квартирных номеров, замечаю, что номер «31» просто-напросто замазан кистью небрежного маляра…

Взлетаю по черной лестнице на третий этаж… Заждавшийся хозяин открывает сразу, не спрашивая, что за поздний гость стучится к нему. Имя Домерщикова, как пароль, открывает нас друг другу, и разговор наш течет откровенно и взволнованно…

Сергей Георгиевич Лебедев, инженер на пенсии, бывший изыскатель автомобильных дорог, являл собой вымирающий тип старого интеллигента: он изъяснялся на правильном русском языке, знал свое родословие, а главное — хранил семейный архив, помнил семейные предания.

Квартира его, выгороженная из огромной коммуналки, была от пола до потолка заставлена книгами, увешана гравюрами, фотографиями. Тесно в ней было, но уютно…

Лебедев приходился Екатерине Николаевне, или Китце, как он ее назвал, двоюродным братом и хорошо знал жизнь своей кузины. Он сказал, что судьба ее первого мужа, подпоручика Карташова, отображена в детективной повести «Фальшивые червонцы», что бабушка Екатерины Николаевны была цыганкой, и, может быть, отсюда его кузину всегда тянуло к богемной жизни. В годы нэпа оркестранты ресторана «Европейский» при появлении Китцы в зале вставали и играли ее любимый фокстрот…

…Часы уже давно пробили полночь, но мы все сидели, потому что Лебедев хотел вспомнить все, что он знал о Домерщикове… Из потертого альбома он извлек снимок. То была последняя фотография моего героя, сделанная за год до его смерти.

На меня смотрел немолодой усталый человек в темном флотском кителе, какие носили в войну, какие носят еще и сейчас… Вьющиеся волосы чуть тронуты сединой… Взгляд спокойный, печальный, мудрый… И все же сквозь наслоения прожитых лет проступала в лице этого человека озорная улыбка мичмана, того самого, что запечатлела фотопластинка вместе с командой на палубе «Олега».

Я положил рядом три снимка: мальчик в матросском костюмчике, мичман при эполетах и парадной треуголке и старый морячина в простом, без единой регалии кителе… Три грани морской судьбы… Мы долго вглядывались в них.

Утром в гостиничном номере я подводил итоги суматошного дня. Много было беготни, много эмоций, предположений, догадок, легенд, но информации достоверной, документальной — почти никакой, если не считать трех фотографий да словаря с пометкой Домерщикова. Правда, цепочка знакомых Екатерины Николаевны еще не прервалась, и есть надежда, что у дочери Лебедева — Елены Сергеевны — сохранились какие-то бумаги. Но она укатила на дачу, и надо ждать до завтра, когда она вернется в Ленинград. Не хочется терять день… Перечитываю вчерашние записи, может быть, найдется какая-нибудь зацепка…

Вот многообещающая пометка: дружба с Новиковым-Прибоем. В «Цусиме» есть целая глава об «Олеге» с весьма выразительным названием «Утраченную честь не вернешь». Сам Новиков плавал на «Орле» и о действиях крейсерского отряда Энквиста мог знать только с чьих-то слов. Скорее всего, со слов Домерщикова, ведь не зря же приезжал он к нему в гости. Наверняка расспрашивал о Цусиме, а раз расспрашивал, значит, и записывал. Значит, где-то же остались записи. Уж бумаги-то Новикова-Прибоя должны сохраниться! Узнаю, что рукописное наследие выдающегося советского мариниста, письма, черновики, подготовительные записи распределены между Москвой и Ленинградом, часть хранится в ЦГАЛИ — Центральном государственном архиве литературы и искусства, а часть — в отделе редких книг и рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

Если читальня на антресолях ленинской библиотеки походила на крейсерскую кают-компанию, то отдел рукописей публички напоминал адмиральский салон: мебель красного дерева, бронзовые бюсты мыслителей, благородная кожа старинных фолиантов, благоговейная тишина…

Листаю опись фонда Новикова-Прибоя и поражаюсь скрупулезной работе, проделанной архивистами. Тысячи писем, полученных писателем от бывших цусимцев, рассортированы по кораблям. Вот список корреспондентов, служивших на эскадренном броненосце «Орел», вот перечень воспоминаний моряков с крейсеров «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах». Есть и «Аврора», и «Светлана». Нетерпеливо ищу «Олег». Вот он! В колонке семнадцать фамилий. Среди них знакомый мне уже Магдалинский. А где же Домерщиков? Вот что-то похожее, но искаженное, да к тому же с другими инициалами — Л. Д. Дмерщиков. Что за «Л. Д.»? Почему Дмерщиков? Неужели это кто-то другой? Томительный час жду выписанное дело…