Михаил Бойков - ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ

По знаку толстяка Кравцов открыл третий шкаф и извлек оттуда окровавленное подобие человека: кости, обтянутые воскового цвета кожей и одетые в разорванные на неровные полосы лохмотья. Его землисто-синее лицо, голый, без единого волоса, череп и тонкие руки скелета были покрыты множеством царапин, в которых бурыми мазками засохла кровь.

Мое внезапно обостренное ужасом зрение мгновенно схватило эти жуткие детали и проникло вглубь только что открытого шкафа. Его стенки внутри были утыканы сотнями длинных тонких гвоздей…

— Товарищ профессор, — обратился к толстяку молодой мордастый энкаведист. — Скажите, сколько времени этот подопытник находится в шкафу?

— Ровно 25 суток, — последовал ответ.

— Как долго он сможет еще стоять? — спросил другой "студент".

— Не больше двух суток.

— А потом?

— Умрет. По нашей терминологии это будет смерть от разрыва сердца. Коллегия НКВД приговорила его к смерти в шкафу. Специально для эксперимента.

Кости, обтянутые кожей, лежа на полу, чуть шевелились и вздрагивали. Толстяк потрогал их указкой и снова заговорил тоном лектора:

— Предлагаемый вашему вниманию экспонат еще жив, но разложение его организма уже началось. У него вылезли все волосы, выпадают зубы, с пальцев рук и ног отваливаются ногти. Он ослеп и боли уже не ощущает. Его нервы притупились окончательно. Вот я нажму на какое-либо, наиболее чувствительное место этого тела, например, на глаз и оно никак не будет реагировать.

Он ткнул указкой в глаз мученика и здесь произошло то, чего не ожидали ни "лектор", ни его слушатели. Человек, судорожным усилием, на локтях приподнялся с пола. Глядя вверх незрячими глазами, он дрожащим, но громким голосом воскликнул:

— Господи! Пошли им мои мучения!.. Голова человека качнулась в воздухе и опять припала к полу. На мгновение все растерялись. Энкаведисты смущенно переглядывались. Бородка-лопаточка толстяка дрожала. Потоптавшись на месте, он сердито бросил Кравцову:

— Заприте этого крикуна в шкаф… А про того, — указал он на меня, — вы, что же, забыли?

— Виноват, товарищ профессор. Я думал, что он вам еще нужен для лекции, — пролепетал теломеханик.

— Лекция окончена! Пойдемте, товарищи! — обернулся толстяк к энкаведистам.

Они поспешно ушли. Кравцов запер в шкаф умирающего "от разрыва сердца" человека, а затем и меня…

Короткий отдых на полу немного поддержал мои совершенно ослабевшие силы, как бы влил струю бодрости в мой измученный стойкой организм. Но этой зарядки хватило не надолго. Опять возвратились ко мне боль и усталость, галлюцинации и тяжелая дремота.

Вечером, в перерыв? между галлюцинациями, передо мною замаячили потная лысина Островерхова и лошадиная челюсть человека в белом халате. Через открытое круглое окошко шкафа они рассматривали мое лицо. Издалека, как бы из тумана, до меня донесся похожий на ржанье голос:

— Надо прекратить стойку, товарищ следователь. Он больше не выдержит.

— Выдержит! — возразил голос Островерхова.

— Нет, говорю вам. Посмотрите в его глаза. Подследственный медленно сходит с ума. А ведь он, если не ошибаюсь, вам еще нужен?

Островерхов, в нерешительности, смотрел некоторое время на меня, потом подошел к двери, открыл ее и крикнул в коридор:

— Теломеханика Кравцова ко мне!.. Вошел Кравцов. Следователь кивком головы указал ему на мой шкаф. Теломеханик молча открыл дверь, вытащил меня и посадил на стул, придвинутый им к столу. Затем снял с моих рук браслеты.

Следователь дал мне воды. Полстакана. Я выпил ее одним глотком. Какое это было наслаждение! Никогда в жизни я не испытывал ничего более сладостного!

— Слушай ты, вражеская морда, — сказал Островерхов, тряся меня за плечо. — Ты меня слышишь? Понимаешь?

Я утвердительно кивнул головой.

— Так вот, — продолжал он, — подпиши протокол твоего допроса. Тогда я тебе дам еще воды. Согласен?

Я ответил на его вопрос, безмолвно склонив голову. Мои силы и воля были сломлены.

Из своего портфеля он достал несколько листов бумаги и положил на стол. На них было что-то написано, но я ничего не мог прочесть. Строчки прыгали и расплывались перед моими глазами.

— Подписывай здесь и здесь, — указывал Островерхов вкладывая в мою руку перо. Я взял его и приложил к бумаге, стараясь подписать. Но подписи не получилось. Моя дрожащая, бессильная рука провела по листу бумаги толстую и кривую чернильную черту, закончив ее большой кляксой. Обессиленный стойкой я ни смог подписать подсунутое мне следователем "признание в преступлениях".

Островерхое схватил меня за шиворот.

— Подписывай!.. Не хочешь? Опять в шкаф поставлю!..

— Он не может, — проржал человек в белом халате. — У него на это нехватает физической силы… Вы сами виноваты, товарищ следователь. Надо было прекратить стойку еще вчера. Я вас предупреждал… Дайте ему отдохнуть. Ведь он все-таки стоит восемь суток без перерыва…

Неподвижно сидел я на стуле. У меня действительно не было сил даже рукой двинуть. Островерхов выругался и, мотнув головой в мою сторону, приказал Кравцову:

— Уберите его!..

Теломеханик и еще какой-то энкаведист вынесли меня из комнаты стойки и, протащив по коридору и двум лестницам во двор, бросили в "черный воронок".

В тряском автомобиле я потерял сознание и очнулся, лежа на сыром и холодном полу моей тюремной камеры-одиночки.

Первое, что мне здесь бросилось в глаза — это была стоящая возле двери полулитровая алюминиевая кружка с водой. Взглянув на нее, я сразу ощутил невыносимую жажду, все сжигавшую у меня внутри. Мне нестерпимо захотелось пить, но нехватало силы поднять с пола мое изломанное и разбитое стойкой тело.

Вздрагивая и корчась от боли, я приподнялся на локтях и медленно пополз к двери. Ползти было очень трудно. С невероятными усилиями преодолевал я этот путь сантиметр за сантиметром. Наконец, моя правая рука дотянулась до кружки. Я хотел схватить ее, но тревожно предостерегающая мысль остановила меня:

— "Осторожнее! Не разлей!"

Медленно притянул я к себе кружку, сжал ее пальцами обеих рук и, опершись спиной о стену, начал пить воду большими, жадными глотками.

Жажду я утолил лишь на несколько мгновений. Для моего организма, измученного пыткой и лишенного в течение восьми суток воды, полулитровой порции ее было мало.

Надзиратель открыл дверь и взял кружку у меня из рук. Еле двигая языком, я попросил его:

— Дай еще воды!

Он отрицательно покачал головой.

— Не полагается! Завтра получишь!

— Хоть полкружки! Я долго не пил. На допросе не давали.

— Сам виноват! Надо было признаваться! Когда признаешься, то из этой секретки выйдешь, и воду пить будешь вволю…

Он тоже помогал следователю, как мог, советуя мне признаваться в том, чего я не делал. Взглянув на него, я понял, что просить бесполезно. Ни тени сочувствия, ни намека на сострадание или даже любопытство. не отражались на этом плоском, тупом лице.