Михаил Бойков - ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ

Нас он называл по-своему: "господа-граждане".

— А почему же не товарищи? Или для вас это слово совсем плохое? — спросил его однажды Пронин.

— Слово-то не плохое было, да большевики его испоганили. До того испоганили, что языку моему оно противно. Потому и зову всех господами и гражданами. Мне так легче и другим не обидно, — объяснил казак…

Из камеры его вызвали с вещами ночью. Он неторопливо собрался, трижды перекрестился на восток, поклонился нам в пояс и сказал:

— Прощевайте, господа-граждане, узники советские! Да не гневайтесь на меня, ежели кого обидел чем! А главное — держитесь крепко и вместях супротив врагов тутошних. Покудова пули в затылке нет, держаться надобно!.. Прощевайте. Бог вам в помочь!..

Несколько месяцев спустя, в одной тюремной камере услышал я новую песню. Ее пели хором урки, пели с выкриками, свистом, притопыванием под аккомпанимент щелканья двух десятков деревянных ложек:

Первые же слова песни потянули меня к поющим:

Сочинил песню, если судить о ней по ее содержанию и стилю, несомненно, какой-то урочий поэт. Была она довольно длинной и воспевала главные подвиги Тихона Гриня, в том числе и последний, тогда мне неизвестный. Этим подвигом был смелый и дерзкий побег партизанского атамана и его "ковбоев" из тюремного вагона, в котором их везли из Ставрополя в Ростов. Близ станции Кавказской они обезоружили охрану и, когда поезд замедлил ход, соскочили с него и скрылись…

Свое отношение к атаману "сальских ковбоев", да.

Вероятно не только свое, а и многих северо-кавказских уголовников, их поэт выражал в следующих словах:

Лицо у Корней Панфилова костляво-веселое. Как улыбающийся череп. Улыбка никогда не сходит с него "и постоянно светится в зеленоватых, слегка подернутых тюремной мутью глазах.

Переступив порог нашей камеры, он, на традиционные вопросы заключенных, дал необычные ответы:

— За что арестован?

— За смех.

— В чем обвиняешься?

— В антисоветском смехе.

— Брось трепаться!

— Правду говорю. Над советской властью насмехался. За это мне пришивают агитацию с топором в руках.

Последняя фраза означала, что его обвиняют по второй части десятого параграфа 58-й статьи в "антисоветской агитации с призывами к свержению существующего государственного строя".

— Кто вы такой? — спросил я, заинтересовавшись им.

— Трижды бывший и картинка к речи Сталина, — «ответил он, подмигнув мне… — Вы говорите какими-то загадками.

— Сию минуту вам их разгадаю. Я бывший колхозник бывший студент и бывший вольный гражданин СССР. А что касается картинки, вспомните слова Сталина: "Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее". И скорей смотрите на меня. Разве неправда?

Камера расхохоталась.

— Действительно! Худущий и веселый, как скелет, — сквозь смех произнес Костя Потапов.

— Расскажите нам все по порядку! Вашу биографию и ваше дело, — попросил новичка Пронин.

— Пожалуйста, если вам не скучно будет слушать. Свою очень несложную биографию Панфилов рассказал интересно и живо, пересыпав ее множеством антисоветских анекдотов, шуток и острот. В начале коллективизации он, совсем молодым парнем, бежал из голодавшего кубанского колхоза в город, работал там на постройках, а затем поступил учиться на рабфак. В первый же год учебы его арестовали "за язык", т. е. за рассказывание антисоветских анекдотов, которые он сам сочинял. Просидев в лагере два года, бежал оттуда, но попался опять "за язык и смех".

Панфилов закончил рассказ следующей фразой:

— Вот всем бы нам, всему, то-есть, народу, сгрудиться вместе да Сталину дать по шеям, уж тогда бы мы посмеялись вволю.

Подобными фразами он заканчивал каждый свой анекдот и каждую шутку. Они-то и привели его дважды в тюрьму и послужили предлогом для обвинения в "агитации с топором в руках".

— Зачем ты над властью так смеялся, головы не жалея? — спросил его русский абрек.

— А зачем ты в нее из винтовки палил? — ответил вопросом "трижды бывший".

Абрек передернул плечами.

— Известное дело. Воевал против красных.

— Ну, вот. Ты воевал пулей, а я шуткой-прибауткой. Советскую власть надо бить всем, что под руку попадется. Неправда разве?

Абрек одобрительно кивнул головой.

— Молодец парень. Побольше бы таких… Вполне вероятная возможность будущего тюремного заключения со строгой изоляцией, а может быть и расстрела не пугает Панфилова. Горькая жизнь в "стране строящегося социализма" сделала его юмористом, не унывающим ни при каких обстоятельствах.

— При советской власти даже в тюрьме жить плохо, а вот помереть хорошо. Лежишь себе в могиле, улыбаешься и никакой энкаведист тебя не касается, — подмигивая говорит он…

Разговоры у следователя Панфилов превращал в целые серии антисоветских шуток.

— Чем вызвано ваше недовольство советской властью?

— Обидой, гражданин следователь.

— Власть вас обидела?

— Не меня.

— А кого?

— Всех, кто по эту сторону кремлевской стенки проживает…

— С такими рассуждениями вы имеете шанс прямой дорогой отправиться на расстрел.

— Не я один, гражданин следователь.

— Кто же еще с вами?

— Те, про кого поется в "Песне о родине": "Молодым везде у нас дорога"…

— Я тебя в самый строжайший изолятор загоню!

— Спасибо, гражданин следователь. Может, хоть там сталинская лапка до меня не дотянется…

Последнюю угрозу энкаведист выполнил. Корней Панфилов был отправлен в Байкальскую тюрьму строгой изоляции, как "особо опасный социальный элемент".

Кто вам дал такое название?

— Какое?

— Настоящие.

— Это соизволили сделать сами работнички НКВД

— И почему?

— Потому, что здесь, — обводит рукой камеру Пронин, — собраны не просто заключенные, не бытовички или искусственно сделанные энкаведистами "враги народа", а настоящие политические преступники, совершившие конкретные преступления против советской власти.

— Но ведь подобные же преступники есть и в других камерах. Например, среди "врагов народа", бытовиков и урок.

— Конечно. Но там они вкраплены в общую массу заключенных, а здесь подобран, так сказать, контрреволюционный букет "настоящих" в специально отведенной для этого камере.

— Для чего это сделано?