Тамара Заверткина - Мои Турки

— Ты напрасно тревожишься. Разве это плохо, что у нас с тобой будет малыш? А в учебе, если надо, я тебе помогу, — успокаивал Рэмир.

Я была благодарна за эти слова и постепенно успокоилась. Ведь ребенок может появиться на свет и после защиты диплома. Врач сказала, что срок приходится на пятнадцатое июля.

Через месяц зимнюю сессию выдержала нормально, на повышенную стипендию. Но питались мы, к сожалению, все еще скудно. Правда, достали однажды даже без карточек в свободной торговле вермишель и подсолнечное масло. О мясе, молоке и каких-либо витаминах не было и речи: это было не по карману. Однажды зимой хозяйка из маленькой баночки положила в стакан мне чайную ложечку сливового варенья. Его незабываемый вкус помнится мне до сих пор. Теперь, когда я пью чай с вареньем из сливы (особенно, когда варенье слегка закисшее), я непременно вспоминаю то чаепитие с Екатериной Ивановной, хозяйкой.

И вот, получив дипломные темы, мы упорно стали заниматься. Работали с Рэмиром в разных группах в оборудованных дипломных кабинетах. У нас были совершенно разные профили, и Рэмир в дипломе помочь мне никак не мог. Но мне как-то везло, все получалось. Только в те месяцы я очень хотела спать. Только дорог был каждый час, чтобы справиться до рождения ребенка.

Началось жаркое лето. Ох, какое же оно было в этот год жарким! А я, чтоб не бросался всем мой живот в глаза, никогда не снимала с себя толстый черный на подкладке пиджак. И спешила, ой, как спешила!!!

До защиты оставалось недели две-три. Но диплом готов, и получены отзыв и рецензия. Оставалось даже время, чтоб съездить в Турки и перед защитой диплома отдохнуть. В Турках я много времени проводила у мамы Наташи. Паралич почти приковал ее к постели. Я уезжала с грустью.

В стенах института остались одни дипломники, все остальные курсы разъехались на каникулы. В общежитии было много свободных комнат, и нам разрешили занять одну из них. Мы ушли с квартиры, чтобы за нее не платить.

Рэмир делал свой диплом тщательно, готовил его долго, но к защите успел.

Начались последние дни июня. Дня за два до защиты я взвесилась в бане на весах: вместе с вот-вот родившимся малышом вес был только тридцать девять килограммов. Было абсолютное истощение.

Рэмир получил диплом с отличием, а я, имея отличные отзыв и рецензию, защитить смогла только на «хорошо», разволновавшись из-за одного из дополнительных вопросов. Недовольная собой на защите, измученная, я чувствовала себя на грани срыва.

Четвертого июля нам выдали дипломы, а через день, шестого июля 1951 года {вместо пятнадцатого) у нас появилась дочка. Мы назвали ее Людмилой.

Назначение на работу получили в Пензу. Рэмир там стал работать мастером в монтажном управлении, а я инженером в облдоротделе. С жильем было плохо, и нас на первое время поселили в гостинице. С дочкой оставалась старушка из Бакур, которую нам на самый первый случай подыскала мать Рэмира. Сама же Елена Петровна поехала лечиться в «Пады», туберкулезный санаторий, на два месяца. На обратном пути из санатория она приехала к нам. Мне вдруг стало тревожно за ребенка. Когда сама гостила в Бакурах, и Елена Петровна, уезжая на день-два в командировку, предлагала мне свою кровать либо в прохладное утро подавала мне свой фланелевый халат, я все принимала, боясь обидеть ее отказом. Но одно дело я, другое — новорожденный ребенок. У нас не было еще никакой посуды. К сожалению, пили чай из пол-литровой банки по очереди, из нее же чайной ложечкой поили и малышку.

Месяца через два или три мы получили собственное жилье. Этой зимой шел модный в то время кинофильм «Тарзан». Как-то, придя на «Тарзана», я увидела в фойе женщину, чем-то уж очень знакомую даже со спины: юбкой, курткой, фигурой ли? Встретившись с ее лицом, обомлела. Наша товарищ Лида! Господи, как же это лицо за годы, такие долгие, не изменилось?

— Вы узнаете меня? — спросила ее. — Нет.

— А вы помните Турки?

— Еще бы! Среднюю школу тоже.

— А меня не узнаете?

— К сожалению, нет.

Да, я была маленькой пионеркой, а теперь перед ней стояла женщина, ставшая матерью. Пришлось назваться самой. И фильм нам обеим был не в фильм, мы вспоминали свою школу, всех пионеров. Вскоре после встречи она пришла к нам, стала заходить почаще, а однажды повела к себе меня. Она всей большой семьей с родителями, кем-то из братьев и двоими собственными детьми занимала одну комнату в коммунальной квартире. Дети были маленькие, примерно четырех и двух лет. Они не могли быть детьми войны. Я поняла, что мужа у нее нет, о подробностях расспрашивать стеснялась.

Люда росла беспокойным ребенком. Она много плакала, плохо ела, часто температурила. Сначала я не обращала особого внимания, а потом показала ее врачу. После обследования, врач меня спросил о том, нет ли в семье больных туберкулезом. Я ответила, что мы с мужем здоровы, болеет мать мужа, но живем мы отдельно, хотя контакт был.

Я очень заволновалась, но врач успокоил. Он сказал, что лечить девочку не надо, все нормализуется, а вот витамины и воздух ей нужны. Люда была очень забавной. Еще в Пензе, когда она только начала переступать ножками, я ей сказала о том, что в туалет надо проситься, иначе, мол, придется стоять в углу. Я не полагала, что эта головка что-то поймет. Но однажды нашла ее в кухне в углу. Она показала мне маленькую лужицу на полу. И сама себя наказала, встав в угол.

Но разговаривать она начала еще раньше, чем ходить. В десятимесячном возрасте я ее привезла в Турки на свежий воздух. Весна была теплая, дни стояли словно летние. Однажды мы с мамой понесли ее в простыночке на прогулку.

— Пал, — сказала она, глядя на нас серьезными глазами.

Мы не придали значения, но она упорно твердила это слово и оглядывалась назад. Оглянулись и мы. На дороге лежал ее белоснежный носочек, упавший с ноги. В Турках самочувствие ее было несколько лучше, но необходимо было возвращаться в город.

Вскоре Рэмир получил назначение в Орск на должность главного инженера строительного управления. Готовились к переезду и мы с Людой, но пока Рэмир не получил жилье, мы оставались в Пензе.

Помню, в день выборов в декабре я пошла голосовать. На избирательном участке для детей была оборудована комната, где няня занимала малышей, пока мамаши голосовали. Занесла и я свою. Няня сморщила носик: опять малыш, которых не успокоить.

Захожу за дочерью, няня в восторге:

— Она лучше меня всех успокоила, одному игрушку сует, другому пальчиком вытирает слезки, а то и носик, уговаривая, что плакать не надо, потому что мама сейчас придет. Сколько же исполнилось этой капельке?

Не было ей еще и полутора лет.

Наконец Рэмир сообщил нам о том, что ему дали комнату в квартире, где живет еще одна семья. Вещей тогда у нас было мало, а мебели почти никакой, и я не стала просить Рэмира за нами приезжать. С помощью моей товарищ Лиды мы погрузили в контейнер наш голубенький сундучок, поместив в него и швейную машину, затолкали кроватку Люды, патефон и кое-что из посуды и одежды. Кровать, стол и табуретки принадлежали производству, где Рэмир работал в Пензе. Товарищ Лида посадила нас и на поезд. Как же случилось, что я не попросила у нее адреса, а сама она тоже мне не предложила? Тогда я рассталась со своей вожатой навсегда.