Станислав Куняев - Мои печальные победы

Когда наступит конец света (К. С), мы, должно быть, не встретимся. Но за Вас может предстательствовать тысячелистник, например, – а что успею я за оставшиеся дни, когда одно лишь яростное созерцанье?..

Зачарованно-дурацкая, но какая-то очень интересная жизнь, —

и вот уже:

При дверех…

(?)

Ходите ли Вы в церковь – или, как я: вечно собираюсь и все представляю, как «будет тепло мерцать…»?

Я зову – письмом Геккерену, п. ч. главное, что я там говорю: что эта страна – моя, а не его, и речь идет о всей гнусности его литературного пути, и я казню всю свою прежнюю любопытствующую слабость. Что бесы лишены дара творенья (творчества). Что бесконечная личная низость, жадность и ложь его делают уж невозможным совсем – общаться, даже ради книг (которые – все – «давно отняты «народными поэтами» и диссидентами»); что нарочно, нарочно все подменяется: варварской диктатурой – Империя, ибо каждый буржуа в душе непременно мечтает об Империи – как о праве на родовитость. Что он понятия не имеет о том, что такое родина, если галдит – из всех телевизоров – о ней только одно:

весь этот пафос индевения и склочной драмы в «демократических» сюжетах…

Ну, и целый каскад о жадности…

Да не перескажешь…

Я совершенно не могла уже больше терпеть.

Вот Вы – можете, а я больше не могу.

Я совсем не раскаиваюсь и пишу Вам потому, что скоро будет Очень Большое Одиночество, и от этого, конечно, страшно.

Собственно, оно давно началось, но обступает все больше, и я не могу не только себя переменить, но даже себя остановить (из «опаски»)… «Терпеть ненавижу!» – вечно восклицала (в одно слово) моя бабка, и я, на каждом шагу, тоже терпеть ненавижу – потому: хорошо бы, чтобы Вы – некоторое время – меня кое-когда дальней тенью защищали – не потому, что я того стою, а только потому, что как будто некому…

Пока еще не очень страшно, п. ч. эта «родина» все-таки, покуда еще, кажется, моя, но ведь могут отнять все [62].

(У тысячелистника дела тоже не очень хороши: его вырастает значительно меньше под Москвой, чем надо и чем было. Вы живете далеко на севере и, может быть, этого не знаете. Вообще надо очень все беречь.)»

* * *

«9 октября 1977 г.

Конечно, мне не место в Пицунде. П. ч., как справедливо вопросил Лавлинский [63], «Кто же будет работать???». И вот я написала сейчас 2 трудных странички о Блоке, новых. Про «ненавистные восторги»… (И, кажется, «Вальсингам» [64]приобретает убедительность.)

Стимул: появленье Барыги [65], к-й продал мне за 15 р. книжку Иванова-Разумника, куда входит и Ваша книжица (так что теперь – отдам), – которую читать мне пока некогда, но я посмотрела эпиграф («Нет исхода из вьюг…») – и написала 2 странички про свое…

[Леонтьев стоит мне ровно столько, сколько стоит Барыга. Я ему это сказала и что – «давайте, пожалуйста, расстанемся, Саша!» Тогда он гордо ответил, что может давать мне «почитать – бесплатно» то, что мне надо. И оставил – даром, почитать, на месяц – «Из истории русск. идеализма. Кн. В. Ф. Одоевский» Сакулина… Так что – «разлуки – нет», «покой нам только снится». А Барыга стоил – за год (почти ровно) – бешеных денег. Я считаю его двойником Межирова, которого он ужасно презирает и очень вульгарно говорил много раз: «Нашли себе ассистента!», – п. ч. индийский тип часто ассистировал, ибо этого (Сашу-шершавого, – как, по голосу, я прозвала) нельзя, мол, «пускать в дом»…]

Ну, а в Пицунде я бы сейчас, пожалуй, думала бы одну дрянь: какой халат – к какому купальнику надеть… А ведь – глупо и вздорно, ибо:

Все миновалось – молодость прошла.

И вообще: перед лицом Конца Света…

И, главное, там – «писатели»… (А я – читатель!)

Нет нервов!

Теперь надо сочинить страниц 12 про то, что новаторство – обнимает собою все, что есть в поэзии преходящего.

Затем, в ноябре, разразится скандал с Лавлинским (не дай Бог!!!) – и я услышу родную фразу: «Что Вы мне принесли???!!!»

И тогда:

«С улыбкой мимоходом

Распрямлю я грудь…» [66]

(чтобы не повеситься).

Вы не думайте, что я «не жалею»… Я просто: не раскаиваюсь. (А это – разные вещи!)

Мне жаль, что Военизированная Баллада – такая гнусная и унизительная! Мне очень жаль, что —

«Нет исхода из вьюг!..» [67]

Но я не могу, когда читают («наизусть») Блока лоснящимися колониальными устами… И, следовательно, я – антисемитка.

И 10 колен – за мною – по-старому вопиют: «Между домом Пушкина и домом Геккерена (барона) не может быть ничего общего» (и все такое).

Я б все равно написала свое письмо – ну, через полгода. Но к чему полгода длить унижение?

(Он [68]скажет Вам, м. б., что я – «пантера, черная пантера, бросающаяся на советскую поэзию», п. ч. его метафоры будут вывезены из джунглей. А цель будет прежде всего, – «рассорить»: он всегда ее следил потихоньку…)

Перед тем как ехать на Цейлон, следует купить в ЦДЛе, с наценкой, пуд сухой колбасы копченой для нищих, п. ч. там все – голодают.

Мне б эта поездка была полезной: чтоб не скулила я впредь, на поприщинский манер:

«Достатков нет. Вот беда».

Но лучше – пусть никто не едет туда, пусть все рассыплется; хотя там —

«до полюса открыто море…».

(Это все – мой цейлонский бред – это такая игра перед концом света…)

Унижение – это когда ПОСТОЯННАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ ГОРДОСТИ (чтоб «не заметить» то или иное кощунство), то есть безбожная «героичность».

Ваша Т. Глушкова

Я – дивный, редкостный читатель! В этих 2-х страничках я – т. е. я, обратила внимание на то, что Вальсингам говорит: «…мой падший дух».

А ведь – обычно: «Бессмертья, может быть, залог…» (только). Дурак был бы Пушкин, когда б не накаркал Блока! [69]. И все это – вовсе не формально (мое чтенье, «прочтенье»), уверяю Вас! Это – какая-то генетическая «начитанность», наверно… А м. б., тоже – «цейлонский бред»?

Ну, мы посмотрим…

(Вы сочинили мне очень добрую надпись на «Рукописи», – она радует и печалит, и хорошо, что она случайна…)

Совершенно невозможно понимать, что совсем ушло уменье (т. е. возможность историческая) – сочинить

…та-ра-ра. Вещь славную…

И также – легко, легко:

«Благодарим, задумчивая Мери,

Благодарим за жалобную песню…»

В XX веке легкость стала тесниться только в коротких, трехстопных, размерах, в хореях коротких, например. (Которые похожи на ритм еврейского танца – фрейликс; как пишется?..)

Теперь осталось «переговорить» м-ль де Теруань [70]. Так зову я М. Цветаеву (революционную). П. ч., пока писала вот это письмо, вижу, что впала в беспризорное противоречие с Красной Девой Монмартра – насчет Вальсингама. Кажется, дело в том, что и она пишет о «Памятнике Пушкину» – более чем о Пушкине… Она где-то (?) вопила, что Вальсингам, мол, – на «черной телеге» (вечно). (А Пушкин, мол, бессмертен, ибо – поэт…) Это – неправда. Так и надо нахамить: мол, никогда!