Станислав Куняев - Мои печальные победы

(и т. д.).

«Все утопить», —

говорил П-н.

«Сейчас», —

отвечал вшивый.

(Я думаю, «парижанку» [95]бы он бил тапочкой, например.)

В его Мефистофеле проглядывает русский черт.

Я не вижу ни вельзевульства, ни люциферства особого… Ни даже просто: Дьявола: все – бес… Ну, иногда бывало страшно…

Но страх серьезный – относительно – начался только с приходом Гоголя.

П. ч. когда Гоголь произнес: «Тихо светит по всему миру», – то вот это уже, пожалуй, был голос не «беса», а Начальника… Пушкин Гоголя не любил – всегда твержу, – и лучше бы им вживе не встречаться. Тот пришел по его душу…

(Но это уж тема другая!)

В основном же – были ручные, как белки. Ну, докука, конечно, и даже опасность (когда много, как листьев), но – (я очень устала)…

Мне приснились кактусы. Но я думаю (и они очень цвели и только желтым, едко-желтым), что это так разрослись во сне те репьи, которые Передонов срывал для кота:

«В шкуру лепить будете?

– Да.

– Без меня не начинайте!»

Еще во сне была грязная мартовская весна.

Снились мне там также и Вы, но очень трудно вспомнить: что-то важное, интересное; ночью, проснувшись, еще помнила, а утром – уже нет.

Очень бы хорошо заболеть – и чтоб подавали горячее какао. (Но где там?!)

Ах, какая гнусь все-таки в голове!

Дона Анна – похожа на Марфиньку (из «Приглашения на казнь»)! Наверное, это как-то связано с «узенькой пяткой»?..

Всегда надо помнить: «веселое имя Пушкин», – сказал Блок! Протер очи мутны:

Это звоны ледохода [96]…

«Веселое имя» – а то… «гипотеза» станет мелодраматической…

Люди не понимают: черти играют краплеными картами, только когда играют в поддавки – когда надо как раз проиграть… П. ч. они народ, битый тапочкой, умный!

И все-таки, Стасик, они висят гроздьями иногда: с потолка, с люстры, к-й нет, свисают, как виноград «Изабелла».

Но есть разные слова веселые. Напр.: «Невольный чижик» (Пушкин). Невольный чижик».

* * *

«Здравствуйте, Стасик!

Это – не письмо, а новогоднее поздравление, и шлю я Вам картинку из очень любимой моей – в детстве – книжки «Макс и Мориц» [97]. А вторую картинку я шлю Вам для того, чтобы Вы на ней написали поздравление Межирову и послали сейчас или к Старому Новому году. П. ч. у меня нет таких знакомых, кому можно было бы послать эту гнусную обезьяну. Межирову – она очень хороша бы!.. (А можно – Эфросу [98].)

А Вам (и Гале, конечно) я желаю всякого разнообразного счастья в будущем году, всяких удач; и стихов, которые пахнут моему носу Буниным, и просто стихов, которые хороши; и чтобы статьи (и разную прозу) Вы тоже писали; и чтобы все у Вас было хорошо.

У меня совершенно нет дара праздничной речи, поэтому перечень мой, должно быть, косноязычен. Но отношусь я к Вам очень хорошо, и благодарно, и уважительно – и надеюсь, что Вы этому поверите, несмотря на сегодняшнюю усталость моего «слога»…

Очень красиво падает снег, и поэтому хорошо бы – елку! Но боюсь, что во всей округе будет елка с игрушками только у Юры Смирнова… А надо – чтобы у всех.

Мне звонил Рейн и рассказывал, что Межиров написал в «Сов. писателе» хорошую рецензию на его рукопись. Я отношу это отчасти к своей заслуге, а также к тому, что он решил с кем-нибудь из кровных сплотиться, п. ч. не из доброты и заботы это ведь!..

Очень хочу, чтобы был январь.

И чтобы писать о Блоке. (О нем очень подходит писать в январе, когда много снега.)

Ваша Т. Глушкова.

30.XII.77

* * *

«5 января 1978 г.

Стасик,

Все они – вепсы!

И Кожинов – тоже вепс [99]!

Это – лесные люди, которые выходят из леса за гроздьями водки и уносят ее обратно в лес; а у Кожинова в лапе мелькает притом еще какая-нибудь книжка, но читает он ее в лесу – при свете светляка.

Вы – по-моему – не вепс. И я – не вепс, хотя есть другие недостатки.

Передреев вызывает сплошную жалость.

Вы говорите: тоска по идеалу.

Эта тоска – хороша, но вот что плохо: если кто на волос даже не сходится с идеалом, то растерзает его вепс – точнехонько как врага.

П. ч. мирозданье – у вепса – состоит из двух «действующих лиц»: вепса и идеала. (Опричь же ничего в бездне пространства н е т.)

Теперь о Кожинове.

Вот в чем беда: он мало умен и, главное, литературно мало даровит…

Уж поверьте, что это так!

(Мы с Вами – точно – умнее гораздо, как ни тоскливо это.)

Самое же поразительное – это отсутствие у таких, как Кожинов (т. е. русских), какого-либо народного чувства, чутья. (И чутья социального…) Эти слова непривычно громки – для меня, но я не знаю, как выразить ту важность, которая тут отсутствует. Так, все жалкие идеи о 30-40-х годах хуже, чем жалки! Так не может рассуждать человек, рожденный не из книжки (идеи), а естественным образом. Ибо нет и не будет во веки веков оправданья ни единому году того царствования. А пуще всего годам 30-40-м. Они были страшны не только физически, но и морально, и противоядия тому злу, может быть, не сыщется уже никогда. (Все это чудно видно в документах Смутного времени. Когда «брат доносил на брата, сын – на отца, и не было Бога ни в единой душе…») Эта отрава тогда начала в народе течь, а когда случилась Победа (в войне), все уж стало тут необратимо [100]…

И вот, на мой взгляд, все речи такие как раз и есть антинародные, ибо всякий распад (нации и любого единства) начинается, именно когда Бог рушится в человеке. Кожинов ни капли не верит в Бога. Он думает, наверно, что Бог, как недвижимость, всегда, при нем, если он – русский.

Ужасно он не плодотворен!

И очень мало даровит – вот беда!

Он при светляке вычитывает цитату. Ну, хоть из Белинского – про талант!

А это же – глупо! И при том: он Белинского не любит, а я – люблю. Но меня ничуть не смущает – быть против цитаты из Белинского, а его – не смущает: пользоваться ею, хотя он его не любит!

Не любить Белинского может только бесталанность. (И еврейство.)

Знаете ли, что столь роскошный роман, как «Отцы и дети», посвящен:

«Памяти Виссариона Григорьевича Белинского

посвящается»?

Мне плевать на все «ошибки» его, даже и на ОШИБКИ. Блок – в чумном страхе своей реальности ругал его. Да ведь и не только ругал!..

Эти носятся с Aп. Григорьевым – против Белинского.

Дураки потому что.

Белинский талантливее Aп. Григорьева: и это Блок, а не я, сказал:

«Одна пядь значительно более талантливого Белинского затмила все семь пядей Aп. Григорьева».

Он (Блок) мог досадовать на это (в иную минуту). Но он понимал, что талант в России – не шутка. Ничего общего – с немецкими эстетиками. Немецкий язык не располагает этой тонкостью: способность – даровитость – одаренность – дар, талант, гений.

Талант всегда был у нас чудом духовным (а вовсе не суммой метрических способностей, которые всегда презирались).