Станислав Куняев - Мои печальные победы

К истории у Глазунова свое, трепетное отношение. Во время телефонной беседы с читателями «Московского комсомольца» 30 августа 2004 года он так скажет учителю истории из средней школы: «Я считаю себя, после художника, профессиональным историком, который оперирует не идеологическими постулатами, а реальностью, фактами и документами».

Каковы же «факты и документы», на которые опирается профессиональный историк Глазунов?

Вот несколько отрывков из его книги:

« Уже с февраля – октября по 1923 год были уничтожены 18 миллионов человек».

Но этого Глазунову показалось мало, и на стр. 184 он пишет: «Подсчитано, что в XX веке около двухсот миллионов человеческих жизней, включая победоносную войну Сталина и его союзников против Гитлера, потерял русский народ и народы России». «Подсчитано» [38] …

«Говорят(кто говорит? – Ст. К. ), однажды Сталин ночью вызвал к себе Ягоду и приказал создать тюрьму для личных врагов Сталина».

«Рассказывают(кто рассказывает? – Ст. К. ), что годами позже Берия и Сталин любили вызывать из «зверинца» гигантского роста шведа Валленберга… Кто-то(кто именно? – Ст. К. ) из бывшей обслуги «Сухановки» видел его, превратившегося в скрюченного, словно от ревматизма, старика».

«В конце 40-х годов в бериевском корпусе, по слухам(! – Ст. К. ) , еще существовала каптерка, где висели костюмы и маршальские кители с бирками фамилий врагов народа».

И так – до бесконечности: «говорят», «рассказывают», «по слухам», «как пишут военные историки», «у западных исследователей» – вот они все факты и документы «профессионального историка» Глазунова.

А вот еще один исторический перл:

« Многие историки(кто? – Ст. К. ) доказывают, что он(Керенский. – Ст. К. ) родился в тюрьме, будучи сыном цареубийцы Геси Гельфман […] и казненного народовольца Александра Ульянова»– то есть Керенский – прямой племянник В. И. Ленина.

Когда я писал эти строки, то услышал, как по «Радио России» некий доктор Дубровин рекламирует чудодейственные капли «Князь Серебряный», лечащие от всех болезней: « препарат проверен во многих ведущих клиниках», и понял, что «во многих ведущих клиниках» – фраза, родная глазуновской – «многие историки»; от обеих пахнет вольным или невольным мошенничеством.

Об уничтоженных Сталиным «60 миллионах» русских людей Глазунов вычитал у Солженицына. «Исторический факт», свидетельствующий о том, что в 30-е годы из ленинградской Лубянки с Литейного спускали по канализации столько крови расстрелянных за ночь жертв, что « с моста в Неве было видно красное пятно, которое разгонял специально прибывший катер», Глазунову по секрету сообщил еще один «профессиональный историк» – Аркадий Райкин.

Обо всех ужасах «сталинского зверинца» в подмосковной Сухановке, где сидели якобы только высокопоставленные враги народа, личные враги Сталина, художнику рассказал некий реставратор-архитектор, который тоже пользовался слухами:

« Меня уверяли(кто? – Ст. К. ), что еще до войны были живы Зиновьев, Рыков, Каменев, Бухарин и другие. В подземелье сделали железные клетки, приблизительно в высоту один, а в ширину два метра… Отсюда и определение Сталина «мой зверинец». «Бывших наркомов и товарищей по партии приводили из клеток, и Сталин любил с ними беседовать за роскошным столом».

«Рассказывали(кто? – Ст. К. ) также, что Сталин любил через глазок в стене наблюдать за допросами».

Вся восьмисотстраничная книга воспоминаний И. Глазунова наполнена слухами, сплетнями, анекдотами, фантастическими сюжетами. Один из его главных информаторов – тот же Аркадий Исаакович Райкин – поведал ему о некоем таинственном человеке, который в довоенные годы за пять минут до отхода «Красной стрелы» появлялся на перроне Московского вокзала, – дальше цитирую по книге Ильи Сергеевича:

« Проводники с затаенным ужасом смотрели, к какому вагону он направляется. Называли они его между собой «товарищ Смерть». Он садился, предъявив проводнику билет на одно из мест мягкого двухместного купе. Заказывал чай, читал газету, с улыбкой беседовал со своими визави по купе. Но проводник знал, что на станции Бологое, единственной остановке между Москвой и Ленинградом, он постучится в дверь к проводнику и скажет, что с его соседом по купе плохо. И самое удивительное,– внимательно посмотрел на меня Аркадий Исаакович, – что всякий раз санитары с носилками уже ожидали на перроне. Они аккуратно клали умершего человека на носилки, покрывали простыней, а поезд продолжал стремительно мчаться в ночи…».Эту жуткую историю Райкину рассказал какой-то «последний из могикан» – старый проводник, естественно, безымянный…

Ну как не расписать подобный сюжет, достойный фильма ужасов, о палаче сталинской эпохи, лицо и деяния которого якобы знали проводники всех поездов, уходивших с Московского вокзала!

Но даже эта история бледнеет перед событием, которое, по словам Глазунова, сохранилось в памяти еще одного безымянного очевидца.

« Позволю себе, – пишет Илья Сергеевич, – впервые опубликовать для нашего широкого читателя леденящую душу статью «Венец злодеяния» из журнала «Двуглавый орел» (№ 24, январь 1924 года), издававшегося русской эмиграцией в Париже. Скажу откровенно: лично мне содержание этой статьи представляется наиболее достоверным. В основу ее положен рассказ очевидца, записанный немецким пастором Купч-Ризенбургом и опубликованный в газете «Войхсель цайтунг» 16 ноября 1928 года».

Суть истории состоит в том, что большевистская верхушка через 10 дней после расстрела на Урале царской семьи решила устроить на одной из кремлевских кухонь ритуальное сожжение головы Николая Второго.

« По приказанию Ленина»все вожди якобы собрались в Кремле, подписали протокол, в котором голова была признана подлинной, и большинство проголосовало в ночь с 27 на 28 июля 1918 года эту голову сжечь.

Безымянный очевидец, сохранивший историю злодеяния в своей памяти, сообщает, что помимо вождей свидетелями события было множество народа: « комендант», «караульный начальник», «у входа сидит часовой», «куча людей»рядом с кухней « курит, разговаривает вполголоса…».

В « небольшой комнате»с « растопленной печью»сидели « около двадцати человек, в их числе Эйцух, Смирнов, Бухарин, Радек с сестрой и некоторые другие. Потом Петерс с Балабановой; за ними следуют: Коллонтай, Лацис, Дзержинский и Каменев».

Коллонтай стало жарко, и она вскоре исчезла. « Появились зато другие любопытствующие. Среди них я видел Крестинского, Полякова, несколько матросов и женщин».И наконец наступил торжественный момент: Троцкий приказал перенести сосуд с царской головой « к пылающей печи».