Станислав Куняев - Мои печальные победы

«Не вина, а беда Кожинова, что он не задержался в саду поэтов: Владимира Луговского, Александра Прокофьева, Бориса Корнилова, Дмитрия Кедрина, Павла Васильева, Бориса Ручьева, Василия Федорова, Николая Благова, Бориса Примерова и многих отважных русичей слова и дела, просверкавших перед ним…

Кожинов не осилил, не опроверг поэта Льва Котюкова, а Лев Котюков своим творчеством опроверг неопровержимого Кожинова».

Вот так высокопарно хлещет наотмашь уральский казак московского любомудра. И отчасти, ты, Валентин, прав. Знать-то Вадим знал и читал всех, кого ты вспоминаешь, но любил и ценил по своему выбору только тех, кто западал ему в душу. Да, к именам поэтов, тобой перечисленных, он относился равнодушно. У него были свои пристрастия, он не считал значительным явлением поэзию Татьяны Глушковой, не включил в свою антологию современной лирической поэзии ее и твои стихи, хоть я за них настойчиво ратовал. Ну что из того? Всех любить невозможно и смешно. Любовь избирательна. Вот он и выбирал Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Глеба Горбовского, Анатолия Жигулина, Алексея Прасолова, Василия Казанцева, Юрия Кузнецова, Виктора Кочеткова, Николая Тряпкина… Что – мало? Или они, на твой взгляд, – не русские поэты? Осмыслить их значение – задача непростая, и низкий поклон Вадиму за это. Неправ ты и в том, что он якобы не знал и не любил « русских поэтов, живущих далеко от Москвы». Неужели ты забыл, что он всегда помогал словом и делом нижегородцу Федору Сухову, Виктору Лапшину из Галича, Борису Сиротину из Самары. Много раз в последнее десятилетие Вадим с завидным упорством разыскивал и публиковал в «Нашем современнике» со своим вступительным словом стихи вологжанина Михаила Сопина, омича Аркадия Кутилова, а то вдруг обнаружил в Казахстане замечательного русского поэта Евгения Курдакова. А Юрия Селезнева из Краснодара он перетащил в Москву и просто-напросто вырастил.

Зачем же обвинять его в каком-то столичном снобизме?

А сколько страниц его книг посвящено творчеству Александра Твардовского, Михаила Пришвина, Николая Заболоцкого, Михаила Шолохова, Василия Белова?! И все они – наши коренные русские таланты.

Очень тебе хочется убедить и себя, и читателя в том, что Кожинов был всего лишь скучным теоретиком и бесталанным литератором:

« Книгу Вадима Кожинова «Как пишут стихи», изданную недавно, читать невозможно… такая в ней лишаистая архивная скука».

«Но чего он-то лез в русскую поэзию? Ведь исторические и философские его работы не менее скучны, чем работы его о поэзии».

«Туго слыша громы и разливы песенного русского моря, категорически отвергая разинские буйства русского стиха, он постепенно внедрял во вкус учеников и соратников равнодушие»…

Ты до того уже договорился, Валентин, что якобы кожиновская практичность « сковала и вроде приостановила крылатость и высоту поэта» (это про Юрия Кузнецова), а « дарование Анатолия Передреева пострадало от одесских мироощущений и словопонимания Вадима Валериановича».

Мне, Валентин, непросто писать этот ответ тебе еще и потому, что ты выводишь меня из числа поэтов, якобы покалеченных тяжелой дланью Кожинова. Я, по твоим словам, твой « любимый поэт», «большой русский поэт», не поддавшийся « кожиновской порче» и т. д. Но я не радуюсь твоим похвалам, поскольку никогда не ощущал, что Кожинов вольно или невольно портил вкус, мировоззрение и поэтический голос таких самобытных и самодостаточных поэтов, как Николай Рубцов, Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев. Ты путаешь дружеские отношения с комиссарскими. Никогда я не слышал, чтобы он их чему-то учил, наставлял, что-либо диктовал им. Да и невозможно было себе такое представить! Слишком уж каждый из них был уверен в правоте своего пути, чтобы кого-то слушаться. А Вадим просто был лишь одним из нас, рядом с ним были друзья, а не « салонная орава», как пишешь ты. Он просто любил наши стихи бескорыстно и с радостью, которую многие из нас сегодня утратили, восхищался прозрениями и удачами своих друзей-поэтов, восхищался непосредственно, восторженно, почти по-детски, а не с « философской нахохленностью» и «противно-надоедливой очкастой широтою», как это кажется тебе.

Его « скучные» книги, отмеченные, по твоим словам, « архивной скукой», в наше рыночное время выходили и при жизни Кожинова, и после его смерти одна за другой. Ты думаешь, сегодняшние издательства издают их себе в убыток и не ведают, что они жадно раскупаются, что их пристрастно читают – с не меньшим интересом, нежели наши с тобой сочинения? Спроси у Анатолия Яковенко, твоего поклонника, ведущего книжную торговлю в Союзе писателей России, и он тебе подтвердит, что книги Вадима – нарасхват, поскольку нужны сегодня русскому человеку, как живая вода.

Ты размашисто иронизируешь над несколькими наукообразными фразами Кожинова, но каким литературным языком ты выносишь ему приговор? – вчитайся сам еще раз в свои собственные слова:

« Хотя суждения его весьма ограниченны и совершенно не снабжены порывами ощущений русского характера…», или « Я начал возражать его симпатиям…». Прости меня, но если бы я не знал, что ты от макушки до пят русский человек, то, прочитав такое, имел бы полное право заподозрить, что эти пассажи вышли из-под пера «пахнущего чесноком» одессита.

Ты пишешь о том, что Ю. Кузнецов, ушибленный Кожиновым, настолько утратил поэтический слух, что написал: «Как Иванушка во поле вышел»:

« Русский же, русский поэт , – негодуешь ты, – русскую сказку в ладони взял и «каки», – где же слух русский?!»

А где же слух русский, когда ты в той же статье, цитируя свое стихотворение: « Зверя не буди, не гневай бога» , не боишься, что к тебе придерется какой-нибудь словесный законник и скажет: « По-русски, Валентин Васильевич, надо писать «не гневи», да и «Бога» – с большой буквы, как раньше все большие русские поэты писали».

Русский язык – такой бесконечный то темный, то светлый лес, что даже мы, его родные дети порой в нем плутаем… Если уж великий Лермонтов позволил себе: «с свинцом в груди», – то будем хотя бы в мелочах снисходительнее друг к другу. Впрочем, я и сам сейчас к тебе по пустякам придираюсь, в то время, когда в твоей статье есть просчеты посерьезнее.

Очень уж неприятно поразила меня твоя уверенность в неполной русскости или вообще в нерусскости или шабесгойстве Кожинова. « Кожинов пишет, как ест в благородной еврейской кухне», «кожиновская еврейская проницательная практичность», «конечно, Френкеля и Глезера, Рейна и Левинзона, Кушнера и Пресмана, коими он зело озолотил, но раньше том «Евреи и Россия в современной поэзии за 1996 год, выпущенную (так у автора. – Ст. К. ) в Москве. Значит, с юности мутили его гениальный ум историка и философа, поэта и критика…» . Трудно понять смысл этой темной фразы, но я догадался, что речь идет об участии Кожинова в сборнике «Свет двуединый», составленном не Кожиновым, а М. Грозовским и Е. Витковским из стихотворений в основном поэтов-евреев (впрочем, и неевреи в сборнике тоже есть – А Жигулин и Б. Чичибабин), живущих и в России, и в Америке, и в Израиле.