Станислав Куняев - Мои печальные победы

* * *

Со стен зала заседаний, где начался наш исторический форум, на меня смотрели громадные фотопортреты Татьяны Толстой, Дмитрия Пригова и Полины Дашковой.

Заседание открыл посланник нашего посольства Владимир Поленов. Говорил он с пафосом и долго, но я записал из его речи лишь одну ключевую фразу:

«Возникают комплексные мировые литературы». Что это такое – я не понял (в свое время у нас были комплексные обеды), но во всяком случае я догадался, что национальным литературам в мире комплексных делать нечего.

Седовласый профессор Айхведе, руководивший дискуссией, поклонившись Пригову и Татьяне Толстой («Вас в Германии знают») заявил, что, несмотря на усилия Германо-Российского форума и на многие другие подвижки, «Россия все еще не принадлежит Европе». Я поднял руку, чтобы сказать, что ничего страшного в этом нет, напомнить им пушкинское: «Европа в отношении России была всегда столь же невежественна, сколь и неблагодарна», но режиссер форума посмотрел поверх меня и дал слово знаменитому в Германии Виктору Ерофееву. Тот сообщил присутствующим, что приехал из Франкфурта, где от Российской стороны он работал кем-то вроде комиссара (я так понял. – Ст. К. ), книжной ярмарки и выдал несколько своих идеологических постулатов:

« Русской литературы больше не существует. Зеркало разбито» (при этих словах аудитория довольно зашумела, зашелестела, обмениваясь взглядами, улыбками, репликами. Очень им этот приговор понравился). « Мы наследники ксенофобской литературы»

«Литература на Западе обладает понятием самоцензуры, инстинктом политкорректности и толерантности и основывается на рыночных ценностях»… (ну чем не идеолог!)

Он говорил, а в моей памяти всплывали мысли и строки из великой русской поэзии:

Никакой самоцензуры и политкорректности, никаких рыночных ценностей и толерантности, никакой ксенофобии… Страсть, духовная жажда, широкие объятья миру, чувство величайшего достоинства… Что случилось? Почему все с такими довольными рожами лезут в загон самоцензуры и толерантности? Может быть, просто ощущая свое духовное бесплодие, свою творческую импотенцию? К силе им всем хочется прислониться, к деньгам, к Ирине Прохоровой, потому и долдонят одно и то же, что, мол, в наше время литература потеряла свое суверенное значение и может существовать лишь как второстепенное подразделение империи СМИ, смиренно и покорно обслуживая ее. Ну и обслуживайте, а мы еще что-нибудь напишем. Пока я думал обо всем этом, социолог Борис Дубин с уверенностью заявлял, что « худшие враги литературы – это «будущее» и «прошлое», то есть « нетерпение» и « ностальгия» , что литература должна жить только сиюминутным настоящим. Словом, как поется в шлягере, «есть только миг между прошлым и будущим». Бедный Блок, веривший в то, что « прошлое страстно глядится в грядущее» ! Нынешним конформистам страстно хочется, чтобы история закончилась и наступил вечный кайф, с бесконечными форумами, пятизвездочными отелями, шведскими столами и шумными тусовочными фуршетами, а вокруг чтобы никаких национальных литератур, никаких народов, исторических бурь и страстей…

Под эту сумятицу моих мыслей в уши залетали обрывки ихних приговоров истории:

« Слово «русский» определяется, как «русский человек». Это высокомерие заложено в языке» (Марина Коренева).

« Появились космические бастарды, которые лучше нас понимают будущее. Будущее литературы за ними» (Гала Наумова).

« Провокация в современной литературе совершенно необходима» (Борис Гройс).

« Нынешний писатель работает на компьютерах, и это заранее обусловливает его внедренность в рыночные отношения» (он же).

А я только что получил письмо от Василия Белова, о том, что он свою книгу о композиторе Валерии Гаврилине уже переписал от руки дважды, но, возможно, и еще перепишет.

Да и Распутин, несмотря на болезнь глаз, до сих пор пишет от руки своим мельчайшим бисерным почерком.

Георгий Свиридов всю свою книгу «Музыка как судьба» написал на блокнотах, нотных тетрадях, листочках бумаги, а порой и просто на клочках – когда вдохновение приходило. Юрий Кузнецов до конца дней своих писал собственной дланью стихи и поэмы с черновиками, перебеливал их, сжигал черновики и пепел пускал по ветру со своего балкона во Внуково. Я сам испытываю подлинное наслаждение, когда переписываю и правлю свои рукописи. Книги о Есенине и «Поэзия. Судьба. Россия» написаны от руки с первой до последней страницы. Все книги Вадима Кожинова рождались из рукописей.

Цветаева права: « Вас положат на обеденный»(на шведский), а нас « на письменный».

* * *

В конце концов, осатанев от постоянной присяги моих коллег в толерантности и политкорректности, я поднял обе руки и Виктор Ерофеев, сменивший на председательском месте немецкого профессора, дал мне слово. Понимая, что слушать меня будут невнимательно, я прибег к своего рода провокации и произнес магическое для аудитории имя – «Мандельштам». Ушки на макушках встрепенулись, а мне только этого и надо было.

– Все крупнейшие поэты и писатели России советской эпохи, – сказал я, – были творцами авторитарного склада. Они страстно искали истину в последней инстанции. «Поэзия есть чувство правоты», – говорил Осип Эмильевич. «Трагедий не вернуть», – горевал он в воронежской ссылке, – но, мечтая о причастности к Большому стилю эпохи, продолжал: – «…но эти шевелящиеся губы, но эти губы вводят прямо в суть Эсхила – грузчика, Софокла – лесоруба…»

России своими, – продолжал я, – историческими и географическими просторами естественно и неизбежно делает своих сыновей и пасынков великими, укрупняет чувства всех чужестранцев, прикасающихся к ее тайнам. К Василию Белову в его родную Тимониху время от времени приезжает известный японский литературовед, профессор, интеллектуал. Первые день-два он просто сидит на лавочке возле избы, молчит, крутит головой, вглядывается в бесконечные лесные дали, пересеченные реками и ручьями, исчезающие из глаз за горизонтом, за краем земли… Вживается в иной мир, как водолаз на глубине постепенно, – чтобы кессонная болезнь не настигла. – приспосабливает душу к иному, нежели в перенаселенной Японии, давлению среды… Этакий японский маркиз де Кюстин… Разве что не может сказать словами Мандельштама: «Уведи меня в ночь, где течет Енисей, где сосна до звезды достает».