Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Когда ему исполнилось семьдесят и он вроде бы выбрался из второго рака, Эдик мне сказал, что он думает, что еще несколько лет поживет, но не знает, доживет ли до возраста Акимыча, который умер в 78 лет. И вправду, его энергии, вопреки пожирающей его болезни, ему хватило на пять лет. За эти годы он сделал две замечательные выставки у Клода Бернара, одну в галерее, другую, свою последнюю, на Арт-Пари в Гранд-Пале. Он сделал выставку в Тель-Авиве в галерее Минотор, будучи больным все-таки сумел приложиться к иерусалимским святыням, коснуться Гроба Господня, в то время как в тель-авивском отеле температура у него подскочила под сорок, и, наконец, в Польше, от визита в которую получил глубокое творческое удовлетворение. Он почувствовал отзвук в душах людей, пришедших посмотреть его картины. Это и зрители музея «Штуки» в Лодзи, и посетители галереи Петра Навицкого в Варшаве, и художники-геометристы семинара Божены Ковальской. Он был с температурой, но, видимо, отдача, которую он получал от своих польских зрителей, давала силы продержаться и не угодить в больницу ни в Польше, ни по приезде в Париж. Он начал тут же работать, не обращая внимания на низкий гемоглобин, и продолжал держаться до февраля месяца, своей ежедневной потребностью находиться в работе он ломал раковую атаку, пока не попал на операцию с раком обводной кишки. Именно эта операция и подорвет до этого достаточно крепкое здоровье Эдика. Старый хирург, доктор Мазель, оказался на высоте, и операция прошла блестяще. Врач восхитил нас своим благородством, он каждый день из другой больницы приходил навещать своего пациента, а кичливый красавец-анестезиолог, видимо, перегнул палку со своим наркозом. У Эдика неожиданно стало катастрофически нарушаться дыхание и сердечный ритм. И на третий или четвертый день после операции ситуация стала смертельно опасной. В тот день анестезиолог мне холодно сказал: «А что вы хотите, у него уже было два рака, это странно, что он еще жив». Но Эдик из этой ситуации сумел выкарабкаться.

Пережив три дня тяжелых галлюцинаций, когда ему привиделось, что меня выбросили в окно, он кинулся меня спасать будучи подключенным к разного рода медицинским приборам. Его, беднягу, как буйного психического больного, привязали к кровати, чтобы он сам не выпрыгнул за мной в окно и не разбился. Укрощенный, он обдумывал предстоящий маршрут с моим гробом в Тарусу, который через два года проделаю я с его, только в реальности. А тогда его и меня спасла русская девушка, которая работала инфермьером в другом отделении. Ее пригласили к Эдику, и ей он объяснил причину своего жуткого волнения и неутешного горя. Мне тут же позвонили домой, чтобы я немедленно приехала к нему. Схватив такси, я вскоре была на пороге, и он не мог вначале поверить в реальность моего появления. После трехдневного возбужденно-галлюцинаторного состояния он начал постепенно адаптироваться к жизни и после десятидневной усиленной терапии его перевели в нормальную палату. С кинезистом он начал постепенно ходить и заниматься дыхательной гимнастикой. Он вернулся домой, отказавшись ехать в реабилитационный госпиталь. Пришлось организовывать госпиталь на дому. Он быстро попросил убрать кровать, в первый раз разместившуюся у нас в ателье, и чуть ли не с первого дня начал карабкаться по лестнице наверх в туалет, чем удивил инфермьеров, и быстро сел за холсты. Но тревогу вызывала черная точка в левом легком, замеченная во время очередного сканирования. Необходимо было делать эхографию и отправлять кусочки тканей на биопсию. И опять биопсия подтвердила рак. Опять без химиотерапии не обойтись. Эдик, я и врач-пульмонолог Мараш понимали, что необходим трехмесячный отдых после такой тяжелой операции, из которой он вышел с подорванным сердцем. Сердце теперь требовало постоянной медикаментозной терапии, и, хотя сердечный ритм был непомерно высок, онкологи из института Марии Кюри требовали незамедлительного лечения и больше полутора месяцев не давали ему на восстановление и отдых. Это был последний скоротечный наш визит в Тарусу. Так не хотелось уезжать ему и мне. Видимо, это тяжелое предчувствие для него и меня было столь ощутимо, что между нами начались очень напряженные отношения. Я не могла и думала, что не имею права взять на себя решение и повременить с отъездом, а он не доверился интуиции сказать мне, что он никуда не поедет, что у него нет сил начать делать эту страшную химию. И мы оба в состоянии взаимного недопонимания и чудовищного предчувствия вернулись в Париж в разгар жаркого лета. Уже в первый день после химии, которую, как нам показалось, он перенес достаточно легко, мы даже решили с Леной Карденас и Луиджи пойти в наш китайский ресторан поужинать, но ему по дороге стало плохо, он начал задыхаться и терять сознание. Я в соседней арабской лавочке попросила стул, чтобы Эдик сел и не упал на тротуар, а затем пошла крикнуть Лену и предупредить ее о том, что Эдику плохо. Лена стояла на другой стороне бульвара и мгновенно прибежала к нам. Эдик посидел минут десять и сказал, что это состояние прошло и мы можем идти. Мы перешли на другую сторону Монпарнаса, прошли несколько шагов до скамейки, и ему снова стало плохо. Обратно пешком домой он уже не мог идти, нужно было вызывать такси. Мы с Луиджи и Эдиком вернулись домой, подняли его по лестнице наверх, уложили на кровать, и он, видимо, час или минут сорок лежал и просил, чтобы его не трогали. Лена же принесла из ресторана китайскую еду и была уверена, что Эдик отойдет и захочет есть. Эдик действительно отошел потом, хорошо поел, и ничего подобного с ним больше не повторилось, а мы не сказали врачу о том дурном сигнале, который случился с ним в первый день, так как каждый раз слышали от людей, как многие тяжело переносят химию и что ничего особенного в этой его ситуации не случилось. И Эдик, чувствуя себя довольно сносно, не хотел в жару сидеть в Париже, и мы решили поехать к Свете, молодой галеристке из Франкфурта, которая так настоятельно приглашала приехать к ней на дачу в место, называемое Лаконо, на берегу океана и недалеко от Бордо, что мы и сделали. Место оказалось для нас с Эдиком препротивным, ибо населено оно было жутким количеством отдыхающих в возрасте от 20 до 40 лет. В расписных майках и шортах эта толпа являла собой для нас некое единство, которое представляет собой угрозу личности, не отвечающей параметрам их почти стадного поведения. Поэтому ни желания ходить на пляж, ни гулять по набережной среди отелей и пестрых бутиков и шопингов у нас, естественно, не возникало. Красоту и мощь океана удалось понаблюдать один-единственный раз перед грозой, когда пляж опустел и мы со Светой и ее очаровательным сынишкой сидели под крышей лодочной будки во время грозы. Пляжные завсегдатаи разбежались по своим отелям, а мы созерцали терноровский пейзаж. Позже удивительно красивое путешествие мы совершили с мужем Светы – Френком. Он показал нам старые виноградники – этого лучшего в мире красного сухого вина. Могучие виноградные кустарники завораживали и притягивали своей вангоговской красотой и бесконечностью перспективы. Их укорененность мыслилась как оппозиция безликой человеческой массе праздно шатающихся представителей поп-культуры.