; нет нигде вымышленной карикатуры, переодеваний и проч. и проч. За исключением падения Бобчинского, нет ни одной минуты, сбивающейся на фарсу. В «Ревизоре» есть карикатурная природа: это дело другое. В природе не все изящно; но в подражании природе неизящной может быть изящность в художественном отношении. Смотрите на картины Теньера, на корову Поль-Потера и спросите после: как могло возвышенное искусство посвятить кисть свою на подобные предметы? Неужли не нашло оно в природе ничего лучшего и достойнейшего, как пьяные мужики и дородная корова? Вы можете быть правы по совести своей; но любитель живописи и знаток в картинах готов заплатить большие деньги за корову весьма невежливую, за Теньера, который каждую картину свою скрепляет одним действующим лицом, под пару помянутой корове, и предоставит вашему целомудренному вкусу приобретение благородных картин Ангелики Кауфман. Разумеется, «Ревизор» не высокая комедия, в смысле «Мизантропа» или «Тартюфа»: тут не выводятся на сцену лица придворные, лица высшего круга, не выводятся и лица, отмеченные общим человеческим характером. Сцена в уезде. Автор одним выбором сцены дает уже вам меру и свойство требований, на кои он берется ответствовать. Перенести так называемую высокую комедию в уездный городок было бы уже первым признаком необдуманности и неблагоразумия автора. – Говорят, что язык низок. Высокое и низкое высоко и низко по сравнению и отношению: низкое, когда оно на месте, не низко: оно впору и в меру. Но вы, милостивые государи, любите только ту комедию, которая во французском кафтане, при шпаге с стальным эфесом, или по крайней мере в черном фраке и в башмаках, изъясняется александрийскими стихами или по крайней мере академическою и благородною прозою? Прекрасно! Как тут против вас и спорить? Слава богу, мы не дожили еще до такой глупости, чтоб готовы были смеяться над трудами Расина и Мольера и ставить ни во что хотя бы и Лагарпа. Мы соглашаемся, что вы имеете за себя голоса и авторитеты, которые каждый благоразумный и чему-нибудь учившийся человек признает если не исключительно и безусловно, то по крайней мере почтительно, с чувством уважения и любви к предкам, коих заслуги не утрачены и ныне, ибо настоящее есть наследие прошедшего. Ваши требования доказывают, что вы придерживаетесь преданий классического века, почерпнули их в учении или свыклись с ними в кругу образованного общества: это также в глазах наших не безделица, вопреки мнению тех, которые ставят ни во что аристократические традиции обществ века Людовика XIV или Екатерины II. Но, с другой стороны, или именно по сей же самой терпимости, которую мы исповедуем, как закон истинной образованности, мы не ограничиваемся заколоченным наглухо и единожды навсегда кругом действий, нравов, событий, форм образцовых и непреложных. Нет, мы в искусстве любим простор. Мы полагаем, что где есть природа и истина, там везде может быть ж изящное подражание оной. А там уже дело вкуса, или, правильнее, вкусов, избирать любое для подражания и в подражаниях. Между тем же излишним будет заметить почитателям классических преданий, что Фонвизин читал своего «Бригадира» и своего «Недоросля» при просвещенном и великолепном дворе Екатерины II. «Так, – скажут они, – но в этих комедиях при дурном обществе, в них собранном, встречаются зато и Добролюбовы, Стародумы, Милоны и добродетельные Софьи, а в „Ревизоре“ нет ни одного Добролюбова, хотя для примера». Согласны; но вот маленькая оговорка: когда играли «Недоросля» при императрице и после пред публикою, то немилосердно сокращали благородные роли Стародума и Милона, потому что они скучны и неуместны, сохранялись же в неотъемлемой целости низкие роли Скотинина, Простаковых, Кутейкина, несмотря на нравы их вовсе по изящные и на язык их вовсе не академический. При одних добродетельных лицах своих, при лицах высокой комедии Фонвизин остался бы незамеченным комическим писателем, не читал бы своих комедий Екатерине Великой и не был бы и поныне типом русской комической оригинальности. Вывезли его к бессмертию лица, которые также не выражают ни одного благородного чувства, ни одной светлой мысли, ни одного в человеческом отношении отрадного слова. А не в отсутствии ли всего этого обвиняете вы лица, представленные Гоголем?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Само собой разумеется, что нет правила без исключения. Читатели наши, знакомые с «Московским наблюдателем», догадаются и без нашей оговорки, что он здесь в стороне. Нельзя не желать для пользы литературы нашей и распространения здравых понятий о ней, чтобы сей журнал сделался у нас более и более известным. Особенно критика его замечательно хороша. Невыгодно подпасть под удары ее, но по крайней мере оружие ее и нападения всегда благородны и добросовестны. Понимаем, что и при этом случае издатели «Телескопа» и другие в добродушном и откровенном испуге воскликнут: «Избави нас, боже, от его критик!» Но каждый молится за свое спасение: это натурально. (Примеч. П. А. Вяземского.)
«Сутяги» (фр.).