Журнал «Если» - «Если», 2003 № 09

— Последний вопрос!

— Так и быть, — нехотя согласилась Ресту-Влайя.

— Я… я тоже ваш неявный агент?

— Сделай себе анализ крови — и узнаешь.

Ответ, достойный начальника Бюро-9. Она здорово повзрослела за эти годы. Из заводной девчонки-скаута превратилась в настоящую дьяволицу.

Впрочем, а кем был я сам? Вот то-то.

В дальнем углу неожиданно громко хрустнули скомканные листы, которыми я вытирал черную пыль. Замечательная бумага не хотела держать приданую ей Искандером-вандалом уродливую форму. Она расправлялась из последних сопроматовских сил.

Чуткая Ресту-Влайя обернулась на звук, крутнувшись вместе с креслом.

Что-то ее заинтересовало. Она встала и, похоже, решила разглядеть «хру-стя-щие ли-сты» поближе.

Я не стал говорить банальные фразы вроде «это всего лишь бумага» или «оставь ты этот мусор».

Я смаковал каждое мгновение отсрочки.

С вражеским вирусом в крови или без него, с плохими идеями или совсем без идей, я обречен продолжать переговоры. Ведь это последняя линия обороны, которую еще удерживает Сверхчеловечество.

Что предложить тойлангам в обмен на мир во языцех? Какую последнюю рубаху символически сжечь, чтобы владетели пространства испытали свое треклятое наслаждение местью?

Ресту-Влайя подобрала листы, на ходу разгладила их и вернулась в кресло.

— Что это такое?

— Всего лишь бумага.

— Не всего лишь. Ты можешь объяснить, что на ней изображено?

Она положила листы передо мной на стол.

Факсимиле листов из старинных рукописных книг. Рамы из спиральных и плетеных узоров, внутри — пучеглазые люди с книгами в руках. На одном из листов было нарисовано Распятие.

Подписей под иллюстрациями не было. Только номера.

— Здесь, на кресте — Иисус Христос, основатель одной из земных религий. Остальных не знаю.

— Кто это рисовал? Люди?

— Разумеется!

— Вот как, — если не интонация (эмулятор по-прежнему однообразно рявкал), то сама структура фразы была новой. Я бы сказал — ревнивой.

— Откуда эти листы? Отсюда? — спросила Ресту-Влайя, указывая на книгу, лежащую на полу особняком от других.

— Кажется, да.

Она подняла толстый вишнево-красный том, открыла его, полистала.

— Он написан не на Языке.

Я пригляделся к обложке. Книга называлась «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination» [2] «Ирландско-англосаксонское искусство книжной иллюстрации». . Английская, стало быть. А что такое «гиберно-саксон»? Бог весть…

— Да, эту книгу издали не меньше пятисот лет назад. По нашим меркам, она достаточно ценная. Но, конечно, не такая ценная, как те уникальные рукописи, страницы из которых в ней воспроизведены.

— Не поняла. Изображения вашего религиозного лидера — они не создавались специально для этой книги?

— Разумеется, нет. Та книга, которую ты держишь, отпечатана в типографии. В количестве нескольких тысяч экземпляров. А иллюстрации, которые помещены на ее страницах, были созданы давным-давно в одном экземпляре. Им, наверное, две тысячи земных лет. Тогда на Земле не было типографий. Книги писали вручную. И снабжали картинками — тоже нарисованными вручную. Каждая такая книга уникальна.

— Эти рукописные книги сохранились?

— Большинство погибло. Но некоторые сохранились, конечно. Иначе что было бы изучать нашим ученым и тиражировать нашим типографиям пятьсот лет назад?

— А сейчас вы этим не занимаетесь?

— Как тебе сказать… Есть чудаки, которые занимаются. Их, наверное, человек сто на все Сверхчеловечество.

— Вы больше не рисуете так? — она показала мне книжный разворот, где слева был расположен текст, а справа — прямоугольник без текста, заполненный разноцветным головоломным узором. Я сравнил его с декоративным обрамлением поэмы, которую показывала мне Ресту-Влайя, и не без злорадства пришел к выводу, что безвестный земной мастер накручивал завитки, по меньшей мере, не хуже.

Я заинтересовался иллюстрацией. Нашел в книге ссылку. Английский похож на Язык, поэтому худо-бедно мне удалось прочесть:

«Ковровая страница из Личфилдского Евангелия. Середина восьмого века. Раньше книга хранилась в Личфилдском соборе, теперь — в Британском Музее».

— Искандер, ты не ответил. У вас есть люди, которые умеют так рисовать?

— Не уверен. По-моему, этому сейчас нигде не учат. Ты видела барельеф на башне нашего посольства?

— Уродство.

— Кажется, в последние века только это и считается красивым. Этому — учат. Другому — вряд ли.

— У вас звездолеты красивые, — неожиданно признала Ресту-Влайя. — А постройки никуда не годятся.

— Не буду спорить.

— Так, искусство у вас все-таки раньше было. А несколько веков назад закончилось. Остались только звездолеты и башни с барельефами. Я правильно понимаю?

Она была не на все сто процентов права. Но на девяносто девять — точно. Один процент не стоил спора.

— Правильно. Искусство умерло, осталась одна только история искусства.

— А как так могло случиться?

— Никогда над этим не задумывался.

— Кажется, я знаю! — обрадовалась Ресту-Влайя, не размышляя ни секунды. — Ваши органы общественного контроля ужесточили правила для тех, кто хотел заниматься искусством. И ваш аналог Испытата стало получить практически невозможно! Мы тоже полтора столетия назад сталкивались с этой проблемой. На испытаниях погибали каждые три из четырех соискателей. Если бы Единое Управление Пространства не упростило процедуру…

— Постой, постой. Ты остроумна, но не угадала. Тебе, наверное, будет это странно слышать, но любым искусством у нас может заниматься кто угодно. Для этого не требуется особых удостоверений.

— Не может быть!

— Уж поверь.

— Но ведь вашим воинам, например, удостоверения требуются?

— Обязательно. И инженерам. И пилотам. И много кому еще. Но писатели, поэты и художники у нас почти никогда не проходили официальных испытаний. Была эпоха, когда в некоторых странах существовали учебные заведения, которые после очень легких по вашим меркам испытаний выдавали удостоверения писателей или художников. Но мне неизвестно, чтобы это принесло заметные результаты. Наоборот, в ту эпоху и начался закат искусств.

— Выходит, дело не в строгости законов, а в избыточном попустительстве лентяям и проходимцам?

— Может быть.

— И все-таки — дело не только в попустительстве. Если бы у нас отменили закон об Испытате, стихосложением занялись бы сотни и тысячи самовлюбленных болванов. Но это не отменило бы моего выбора. Я все равно занималась бы каллиграфией, преумножала прекрасное и прославляла свой род. И десятки других одаренных тойлангов тоже. Лжетворчество болванов было бы посрамлено. Им пришлось бы от стыда съесть красного носача и подохнуть!