Галина Гончарова - Аз есмь Софья

И сердце женщины не выдержало.

Девочка была подхвачена на руки, слезки вытерли, утешили, а дальше Софья сама отказалась расставаться с доброй тетей. И попросила сказку.

Выслушала какую-то ахинею об очередной замученной святой, попила у царевны чая — и таки получила приглашение заходить.

Несколько дней она ходила к Анне Михайловне одна. Приручала, успокаивала, влезала в душу, осторожно, исподволь выясняя, в чем причина изоляции. Все оказалось просто.

Анна сама по себе была довольно замкнута. И не самым любимым ребенком. С матерью не сблизилась, с братом тоже, честно слушалась старших, молилась, вышивала, опять молилась — и безропотно подчинялась этому однообразию. Понимала, что ни семьи, ни детей у нее никогда не будет, тосковала, ездила на богомолья, ждала смерти…

Софья ударила именно в то место, где помещалась нерастраченная материнская нежность. И вся любовь пролилась на нее и на царевича Алексея. Хотя на Софью — больше. Девочка специально старалась так устроить и вины за собой не чувствовала.

Да, она все делала специально. Да, она лезла в душу, буквально заставляя женщину выйти из спячки и полюбить себя и Алексея. А с другой стороны — разве от этого кому-то хуже?

Уж точно не ей и не Анне.

Тем более, что царь-батюшка начал строительство школы в неподалеку от Коломенского. Не так, чтобы очень далеко от царской резиденции, минут тридцать верхом. Вот и отлично, Алексей сможет ездить туда-сюда, это полезно для здоровья. А для себя… для себя Софья тоже кое-что планировала. Дайте время, дайте только время…

Царевич Алексей сначала отнесся к тетке настороженно, но потихоньку принял ее и раскрылся. Теперь часть времени дети проводили в тереме Анны Михайловны. Учились, играли, им было хорошо в своем маленьком мире.

А за стенами теремов простирался мир большой и вовсе недружелюбный к детям.

Васька закашлялся и сплюнул наземь комок мокроты.

Слава богу, без крови. Хотя зимой чахотка ко многим цепляется, из десяти детей двое ее переживают, а то, на улице жизнь не мед с вареньицем…

Да, была у Васьки когда-то и другая жизнь. Жил он с тятенькой и маменькой в деревне, были у него братья и сестренки. Только беда одна не приходит. Во время мора полегли все родные, в землю ушли, как и не было. А он вот остался. Пять лет ему тогда было, всего пять лет. Сейчас уже десятый год потянул, а что он прошел за это время…

После мора Ваську взял к себе местный мельник. Взял, считай, за харчи и место на лавке, пожалел сироту. Или себя пожалел?

Гонял он мальца в хвост и в гриву, батрачил на него Васька с зари до зари, света белого не видя, да только куда денешься?

Что тогда мог мальчишка?

Постоянный голод, плюхи, пинки, зуботычины, тяжелая работа, но Васька оказался крепок и силен. И хитер к тому же. Привык — и смог уворачиваться от самой тяжелой работы.

Привык — и смог подглядеть, куда мельник кубышку прячет. А как пошел ему девятый годок, случилось такое, что бежать пришлось без оглядки. Пал у мельника конек который мешки возил, а в сене обнаружилось несколько стебельков болиголова. Вот только обнаружил их не Васька, а старший сын мельника, Мишка, та еще пакость, соплей перешибить можно, но злобы и спеси на пятерых хватит. И раскричался, что приемыш-де лошадь отравил. А там и до отца с матерью доберется.

Мельник и поверил.

Васька, который это все подслушивал, по старой привычке, едва ноги унести успел. И решил сбежать. Дождался ночи, выкопал мельникову ухоронку — и дал деру.

Куда?

Вестимо, в Москву. Там-то куда как сытнее, чем в деревнях. Да и что ему делать по дорогам? Милостыню просить?

Нет уж.

Был Васька — и не стало его. Зато в Москве прибавилось одним уличным волчонком.

Денег он в первый же месяц лишился — обокрали. Ну да, где уж мальцу против столичного ворья? Поплакал, а потом принялся устраиваться, как мог. Прибился к шайке уличных мальчишек, которые по улицам промышляли, стал помогать, жил с ними, прятался, чтобы не поймали. Кормили, правда, плохо, а то могли и по шее дать, но все ж легче было, чем у мельника. Там-то ему и веревкой доставалось, и кнутом, и мешки ворочать приходилось…

На Москве работа была не в пример легче.

Пьяных мальчишки раздевали, ежели уснул кто под забором, не дойдя до дома. Не так, конечно, чтобы до смерти замерзли, но шапки, сапоги, зимние дохи стягивали. Могли пьяницу и оглушить, наваливались втроем-вчетвером, хватали, что под руку подвернется — это по вечерам.

По утрам на рынке промышляли. Васька — нет, у него такого таланту не было, руки к воровству не приспособлены. А вот другие ребята могли и кошелек потырить, и ножку кому подставить…

Васька, конечно, с ними ходил, на побегушках был. Пироги там, подхватить, когда торговке кто ногу подставит, заорать «держи вора!!!» и в другой конец рынка кинуться, слепого изобразить, али там припадочного…

Плохая, конечно, это была жизнь. Несытая, тревожная, опасная.

За воровство били кнутом и тому, кто попался на первый раз, отсекали ухо. На второй раз отсекали второе и ссылали в Сибирь.

Васька понимал, что рано или поздно его ждет именно это, но и выбраться из воровской жизни не чаял. Некуда.

Затянуло его на дно — и возврата с него не было. Только и оставалось ждать, когда поймают…

Поймали Ваську, когда уже зима на убыль шла. Схватили за руку, когда Прошка подставил подножку торговцу пирогами. Все похватали по паре — и разбежались, а Ваське не повезло. Налетел прямо на стрельца и съежился, когда на запястье сомкнулись железные пальцы.

Не уберегся. Не успел…

Но вместо того, чтобы волочь его в башню, а то и на правеж, стрелец потащил его куда-то в другое место.

На двор боярина Ивана Федоровича Стрешнева.

За зиму Софья по-новому оценила своего отца.

С одной стороны — набожность и закостенелость. С другой — выбора у человека не было. Романовы — династия новая, если захотели удержаться, надо показывать, что все идет, как от дедов заповедано. И ломать эти обычаи нельзя.

С одной стороны — мягкий и добрый отец.

С другой — достаточно жестокий человек, которому под руку в горячке не попадайся…

А впрочем, люди по природе своей являются монетками с двумя сторонами. Иначе и не бывает. Софья же оценила другое. Приняв решение — Алексей Михайлович последовательно претворял его в жизнь. И поручил выполнение окольничему Ивану Федоровичу Стрешневу.

Софья пару раз видела Стрешнева — и впечатление он произвел хорошее. Темные умные глаза, седые волосы, прямой взгляд, но о своей выгоде всегда подумает. К тому же двоюродный брат царицы Евдокии Лукьяновны, можно сказать — двоюродный дед. Кому, как не ему, потеху для внуков устраивать?