Галина Гончарова - Азъ есмь Софья

Сам захотел поехать?

А с какой целью? Что он вообще на Руси делает? Кто он такой? Латинянин, иезуит… хоть и ученый, а только не вся ученость на пользу идет! Кто его в Виленской академии учил? Да иезуиты и латиняне, в коих православия, что в волке – овечьего!

Не слишком ли он старается к власти приблизиться?

Можно ли ему доверять, и тем более ребенка? Царя будущего?

Ой ли…

Алексей Михайлович даже чуть растерялся под натиском сестры и руками развел.

Человек, божий, за просвещенность ратует… так просвещенность-то она разная бывает. Ежели на европейский манер, так они там в разврате живут! У нас девицы, чай, в строгости воспитываются, а у них? Голые титьки вывалит и пошла плясать перед мужиками? Не-ет, тут серьезно надо разобраться, почему Симеон сбежал и принес донос. Не с воспитанником попытался справиться, не Аввакума обуздать, а сразу – к царю!

Так что воинственный настрой Алексею Михайловичу на несколько дней сбили, а там и письмецо пришло от сына.

Мол, так и так, батюшка, старец Симеон, не иначе, недоброе задумал. Они тут с Аввакумом Петровичем ненароком спор затеяли и переругались вдрызг. Вот старец и заявил, что, мол, протопоп наглый еще пожалеет. Не к тебе ли он поехал? Ежели так, все в воле твоей, только сначала прошу тебя, как самого справедливого царя, обе стороны выслушать, а уж мы, как почтительные и любящие дети, любой твой приговор примем.

Алексей Михайлович призадумался. Зная по собинному другу Никону, до чего доходили дела в церкви, в благочинность религиозных деятелей он уже лет десять как не верил. Ежели все и правда просто распри между Аввакумом и Симеоном… да и пес бы с ними! Пусть собачатся, ежели им вера позволяет! Главное, что сын вроде бы в ересь не впал и по-прежнему отца любит. И пишет здраво.

Надо бы, конечно, съездить, но еще дела добавились.

Болела царица, болел младшенький сынок, сильно плох был любимый воспитатель Борис Морозов, плохие вести шли с войны, не хватало денег – ну и?

Тут не до разборок, выстоять бы без подпорок.

Одним словом, царевна подарила сестрам почти две недели – и ими воспользовались с избытком. Хотя все равно времени не хватало…

Когда на утреннее построение пришел царевич, Васька и не удивился. Он всегда так. И приходил, и в начале строя стоял, как бы подчеркивая, что его это ребята и его школа.

Необычным другое стало, когда вышел царевич из строя, да и обратился к детям.

– Воины земли Русской!

Ребята насторожились.

– Пришла и к нам беда лихая. Иезуит коварный, старец Симеон, донос царю написал. Что учат вас здесь делам черным, что ничего вы не знаете и не умеете, что школу нашу надо разогнать, а вас отправить откуда пришли.

Что?!

Словно ветер по лесу пронесся, так зашумели все. Васька стоял, будто пришибленный.

На улицу?!

Да за что ж?!

Иезуиты! Латиняне поганые! Появись негодяй сейчас перед детьми – на клочки бы разорвали! Они ж только-только себя людьми почувствовали! Только воздуха вдохнули, только поняли, что заботятся о них, – и опять все это прахом пойдет?

И постепенно мальчишеское гудение стало складываться в простые слова: «Не допустим!»

Костьми ляжем, а не попустим негодяю!

Этого мига и ждал Алексей Алексеевич, чтобы руку поднять, ко вниманию призвать.

– Хотите ли вы, чтобы все осталось по-прежнему?

– Да!!!

– Тогда слушайте, что сделать нам надобно!

И затихло все. Васька вслушивался, словечка стараясь не пропустить. Да он что угодно сделает, лишь бы и дальше учиться, прикажут жабу съесть – сейчас же на болото побежит ловить да пожирнее выбирать!

Впрочем, такого царевич не попросил. Но сказанного хватило.

Подготовиться к визиту царскому?

Верь в нас, государь-царевич! Костьми ляжем, а тебя не подведем!

В Дьяково Алексей Михайлович нарочно приехал с малой свитой. Мало ли что вскроется? И только головой покачал, глядя на аккуратные строения, на занимающихся детей… Алексей его чуть ли не в воротах встретил, на шею кинулся.

– Тятенька!!!

Сына царь любил искренне, а потому растрогался, обнял.

– Ну, как ты тут, сыне?

– Тятенька, у нас тут столько всего… ты позволишь показать тебе да ближникам твоим?

Алексей Михайлович чуть заметно улыбнулся.

«Тятя, у меня игрушка эвон какая! Мячик, синенький, да с колокольчиками…»

Мальчик вырос. И играет другими игрушками. А хорошее настроение у царя и потом сохранилось.

Когда он увидел аккуратные дома. Баню, в которой раз в неделю обязательно мылись все, кто жил в школе, а то и чаще. Саму школу, где дети, сидящие и слушающие учителя, согнулись в низком поклоне при виде государя и стояли так, пока он не разрешил подняться. И ведь учились же! При нем отвечали на всяческие вопросы, а Алексей тут еще ввернул, что Симеон-от не стал их латыни учить, отказался… И храм. Маленький, но красиво расписанный, и счастливая царевна Татьяна: «Братец любимый, посмотри, что мы с девушками учинили специально для тебя, готовились, старались» – показывающая роскошные росписи и вышивки. Он уж и не помнил, когда сестра такой счастливой была. И царевна Анна, потчующая вкусными яствами, и малышка Софья (как же ты выросла за это время!), которая лезла на руки.

Все в школе были спокойны и счастливы. А что же Симеон?

Этот вопрос царь и задал своему сыну. Алексей только что плечами пожал.

– Так не знаю, батюшка. Не по нраву мы ему пришлись, верно?

– Это чем же не по нраву?

– Симеон – бяка! – радикально вставила Софья. Обижаться или сердиться на ребенка царь посчитал глупостью и потребовал объяснений от царевича. Ну и получил их. На Симеона жаловались все.

Анна считала его слишком уж скользким, Алексей считал, что Симеон не умеет заниматься с детьми, Софья вообще считала его бякой, Татьяна морщила нос, мол, Симеон, может, человек и хороший, но… тут-то он к чему?

И последней каплей стал протопоп Аввакум.

Когда оный выплыл в парадной одежде, величаво благословил всех присутствующих, а потом вдруг отмахнул земной поклон царю и стоял так, пока Алексей Михайлович ему подняться не разрешил, глаза на лоб полезли у всех.

– Прости меня, государь…

Алексей Михайлович аж онемел от шока. А Аввакум продолжил:

– В гордыне своей возомнил я, многогрешный, что знаю все на свете. И Господь наказал меня, как наказывают детей неразумных, а затем и вразумил, послав туда, где могу я принести пользу чадам его. Позволишь ли ты мне остаться и далее рядом с чадами, дабы мог я помочь им избежать моих ошибок и бесовских уловок?

И в том же духе еще минут десять!

Царь, естественно, сначала опешил, а потом чуть ли не со слезами умиления обнял Аввакума.

– И ты прости меня, Аввакум, ежели виноват пред тобой…