Франс Бенгстон - Викинги

Магистр печально взглянул на отца Виллибальда, когда достиг этого момента своего рассказа, и отец Виллибальд поощряюще кивнул.

— Я слышал об этой книге,— сказал он,— и знаю, что ее очень любят глупые монахи и ученые мо­нашки.

— Это — зелье самого Вельзевула,— сказал ма­гистр,— и все-таки она слаще, чем мед. Мне было трудно понять все, поскольку в ней было много слов, которые не встречаются в Евангелии и в Посланиях, да и у Статия тоже. Но мое желание понять написан­ное было не меньше моего страха перед тем, что в ней могло содержаться. О содержании ее я ничего не скажу, кроме того, что там было полно деталей, каса­ющихся ласк, сладкопахнущих веществ, странных мелодий и всех форм чувственного наслаждения, ко­торое могут получать мужчина и женщина. Поначалу я боялся, не будет ли великим грехом читать об этом, но потом я уговорил себя (это во мне говорил Дьявол) и решил, что то, что является подходящим для муд­рого декана, не может быть греховным чтением для меня. Похотливый Овидий был действительно вели­ким поэтом, хотя и полностью на стороне Дьявола, и я удивился, что его стихи запомнились мне без каких-либо усилий с моей стороны — намного легче, чем Евангелие или Послание к галатам, хотя я очень ста­рался запомнить их. Я читал до тех пор, пока не услышал снаружи шаги декана. Когда он вошел, то сильно отлупил меня палкой за то, что я забыл встре­тить его с факелом и помочь ему войти в дом. Но я почти не заметил боли, поскольку мои мысли занима­ли другие вещи. И потом еще два раза, когда его не было дома, я проникал в его комнату и таким образом дочитал книгу до конца. В результате этого со мной произошла большая перемена, с этого времени голова моя была полна греховными мыслями в мелодичней­ших стихах. Вскоре после этого за мои знания, меня сделали магистром в кафедральной школе, где все у меня шло хорошо до тех пор, пока я не получил вызов к епископу. Он сказал мне, что богатый торговец Дудо в городе Маастрихте, человек, известный своей на­божностью, даривший богатые подарки Церкви, поп­росил, чтобы ему прислали благочестивого и знающего священника для обучения его сына христианским добродетелям, а также письму и счету, и епископ выбрал для этой миссии меня, поскольку декан считал меня самым лучшим из молодых преподавателей и единственным, кто знает трудное искусство счета. Для того, чтобы я мог также проводить богослужения в доме торговца, добрый епископ возвел меня в ранг пресвитера с правом выслушивать исповеди, и я сразу же отправился в Маастрихт, где меня уже поджидал Дьявол.

Он обхватил голову руками и застонал.

— Пока что ничего особенного,— сказал Орм,— но, может, дальше будет интереснее. Давай послушаем, что произошло, когда ты встретился с Дьяволом.

— Я его не встретил в человеческом обличье,— сказал магистр,— но мне и этого хватило. Торговец Дубо проживал в большом доме у реки. Он тепло встретил меня, и каждое утро и по вечерам я проводил в его доме молитвы. Я с усердием взялся за обучение его сына, и иногда сам Дубо приходил послушать нас, потому что он был, в действительности, благочестивым человеком и часто просил меня не жалеть розог. Его жену звали Алхмунда. У нее была сестра, жившая вместе с ними, вдова по имени Апостолика. Они обе были молодые и красивые. Они вели себя чрезвычайно скромно и благочестиво, когда ходили, то двигались медленно, с потупленным взором, а во время молитвы никто не проявлял большего рвения, чем они. И хотя похотливый поэт Овидий поселился в моей душе, я не осмеливался смотреть на них и избегал разговоров с ними, так что все шло хорошо, пока не пришло время, когда Дудо должен был надолго уехать по делам на юг, а затем в Ломбардию. Перед тем, как отправиться в путь, он исповедовался мне и пообещал подарить бо­гатые подарки Церкви, чтобы обеспечить себе благо­получное возвращение. Он попрощался со своим се­мейством, заставил меня пообещать, что буду каждый день молиться за его безопасность, и таким образом, наконец, отбыл, вместе со своими слугами и лошадьми. Его жена и ее сестра громко рыдали, когда он уезжал, но когда уехал, их рыдания быстро прекратились, и они стали себя вести совсем по-другому, нежели рань­ше. Во время домашних молитв они вели себя столь же набожно, как и раньше, но стали часто приходить послушать, как я обучаю своего ученика, и сидели, перешептываясь и глядя мне в лицо. Иногда они вы­ражали беспокойство, не переутомился ли ученик, и предлагали, чтобы он пошел поиграть, а они могли, как они мне шепнули, посоветоваться со мной по делу большой важности. Они сказали, что очень удивлены, что я такой серьезный молодой человек, если принять во внимание мою молодость, и госпожа Апостолика спросила, правда ли, что все молодые священники робеют перед женщинами. Она сказала, что она и ее сестра должны сейчас считаться бедными вдовами в трауре, и что им очень нужны успокоение и утешение. Они сказали, что очень хотят исповедоваться мне во всех своих грехах до Пасхи, и Алхмунда спросила, могу ли я отпускать грехи. Я ответил, что епископ дал мне такое право, потому что, сказал он, это почтенное семейство известно своей набожностью, так что члены его в любом случае мало в чем смогут исповедоваться. При этом они радостно захлопали в ладоши, и с этого момента Дьявол сделал меня игрушкой в своих руках, так что эти две женщины все больше и больше зани­мали мои мысли. Ради сохранения их доброго имени Дудо строго запретил им ходить одним в город и приказал своему управляющему следить, чтобы они не нарушали этот запрет, по этой причине они часто бросали на меня взгляды и так со временем вовлекли меня в яму греха. Увы, мне надо было быть стойким и сопротивляться их соблазнам или просто убежать от них, как это сделал блаженный Иосиф в доме Потифара. Но Иосиф никогда не читал Овидия, поэтому его положение было менее опасным, чем мое. Когда я смотрел на них, мои помыслы были наполнены уже не благочестием, а похотью и греховностью, так что я дрожал, когда они проходили мимо меня, но я не осмеливался ничего делать, будучи еще юным и не­винным в этих вопросах. Но эти женщины, которые были настолько же полны греховных помыслов, как и я, но зато были намного менее робкими, не боялись. Однажды ночью, когда я спал в своей комнате, я был разбужен женщиной, ложащейся ко мне в постель. Я не мог сказать ни слова, переполненный страхом и радостью. Она прошептала, что начинается гроза, и она очень боится бури. Потом она обвила меня руками и стала страстно целовать. Неожиданно вспышка мол­нии осветила комнату, и я увидел, что эта женщина — Апостолика, и хотя я тоже очень боялся молнии, мне уже некогда было думать о таких вещах. Однако, некоторое время спустя после того как я с нею полу­чил такое удовольствие, которое превосходило все, описанное Овидием, я услышал раскаты грома прямо над нашей крышей и сильно испугался, потому что подумал, что это Бог хочет поразить меня своей мол­нией. Этого, однако, не произошло. А на следующую ночь, когда ко мне пришла Алхмунда, столь же жаж­дущая, как и ее сестра, вообще никакого грома не было, а моя похоть была сильнее, чем всегда, так что я предался удовольствиям греха с веселым мужеством и твердым сердцем. Эти женщины имели мягкий и добрый характер, никогда не укоряли меня и не ссо­рились друг с дружкой, в них не было зла, кроме только их великой похоти. Никогда они не выказывали страха или угрызений совести от того, что они делали, только немного беспокоились, не узнали бы слуги о том, что происходит. Но Дьявол в них был силен, поскольку, что может быть для него приятнее, чем видеть падение слуги Христова? Когда наступила Пасха, все обитатели дома по очереди пришли ко мне, чтобы исповедоваться в грехах. Самыми последними пришли Алхмунда и Апостолика. Они торжественно рассказа­ли мне обо всем, что имело место между ними и мною, и мне ничего не оставалось делать, как отпустить им грехи. Это был ужасный проступок с моей стороны, поскольку, хотя я к этому времени уже погряз в грехе, все выглядело таким образом, будто я преднамеренно предал Господа.