Лесли Томас - Девственники в хаки

Невероятная и совершенно необъяснимая нежность вдруг заполнила Дрисколла. Это было тем более странно, что он слыл человеком суровым и жестким и никогда не испытывал ничего подобного ни к кому, если не считать его собственной жены.

– Мне никогда и ни с кем не было так хорошо… кроме моей маленькой женушки, – прошептал он.

– У тебя есть маленькая женушка? – спросила Филиппа, целуя его в подбородок.

– Была. Теперь она чья-нибудь еще.

– У меня еще не было ни одного мужчины, – шепнула Филиппа, – но я твоя вторая женщина.

Дрисколл не стал спорить.

– Выходит, ты девственница?

– Конечно. Настоящая девственница, как и всякая лесбиянка.

– Ну, это мы скоро исправим.

– Я надеюсь, – с тревогой сказала Филиппа. – О, сержант, я так надеюсь!…

Произошла небольшая заминка, пока Дрисколл сражался с платьем. Филиппа пришла ему на помощь.

– Там должна быть небольшая застежка, – подсказала она. – Сбоку. А потом нужно тащить через голову.

Пока Филиппа тихо лежала в ожидании, он осторожно снял с нее платье, бережно поднимая каждую руку и освобождая от шелестящего шелка прекрасное и спокойное тело.

Ничего подобного Дрисколл еще ни разу в жизни не видел. Его легкомыслие сразу куда-то испарилось, потому что все было очень серьезно. Встав на колени, он помог Филиппе перевернуться на живот и, расстегнув лифчик, просунул ладони туда, где они словно две чаши наполнились освобожденным атласом ее грудей. Дрисколл ласкал их, целовал длинную ложбинку позвоночника и, по мере того как губы его опускались все ниже и ниже, его руки тоже заскользили по стройному телу вниз и, задержавшись на мгновение на бедрах, двинулись дальше, зацепив по пути трусики.

Снова перевернув Филиппу на спину, Дрисколл понял, что за все его несчастья – за смерть тех троих, за проклятый глаз и утрату любимой жены – за все воздалось сторицей.

Филиппа, следя за ним сквозь паранджу черных волос, заметила изумление, появившееся на грубом солдатском лице Дрисколла. На мгновение его взгляд встретился с ее взглядом и, с трудом освободившись, принялся блуждать по холмистой равнине ее тела словно шаловливый весенний ручеек.

Потом сержант прижал сухие губы к ее коже и заскользил по проложенным глазами тропам: вниз по склонам холмов в тенистую долину между грудями, по крутому обрыву пупочной впадины, по плоскому животу в сырые жаркие глубины лона. Его язык словно улитка двигался вниз по внутренней поверхности левой ноги, поднимался вверх по правой, и так еще много, много раз, без конца. Когда Дрисколл оторвался от нее и привстал, Филиппа обхватила его жадными, нетерпеливыми руками и, едва не разорвав, стащила с него рубашку. Он снова склонился над ней, едва различимый в густых сумерках, но Филиппа рассмотрела его и снова всхлипнула.

– Господи, сержант, – прошептала она. – Моя дверца слишком узка. Я всегда это знала…

И, глухо вскрикнув, Филиппа заплакала.

– Я знала, знала, – рыдала она. – Моя дверца никуда не годится! Мне придется выйти замуж за карлика или гнома!

Дрисколл прижался к ней, и Филиппа почувствовала на своем животе его горячее тепло. Отведя в сторону ее длинные волосы, он снова поцеловал Филиппу, а она, действуя почти инстинктивно, потянулась за его рубашкой и, скомкав, затолкала себе под бедра.

Потом Дрисколл приподнялся на руках и, сдвинувшись чуть вниз, начал медленное наступление. Филиппа ахнула.

– Мне больно, сержант! – выдохнула она. – Больно!!!

– Совсем чуть-чуть, – ободрил ее Дрисколл. – Не бойся.

– Нет, нет, не надо!

Дрисколл не смог придумать никакого ответа. Вместо этого он слегка укусил ее за плечо и стиснул зубами грудь.

– Осторожней! Пожалуйста! – прохныкала Филиппа. – Мне все-таки нужен гномик, такой маленький-маленький гномик…

Дрисколл приблизился к самому ее уху и прошептал:

– Но ведь не для лесбийской любви, верно? Теперь ты это знаешь?

Филиппа обвила руками его голову и прижала к себе так сильно, словно хотела раздавить.

– Ну теперь же, теперь! – шептала она. – Пожалуйста, милый, теперь!

И это теперь настало. Филиппа вздрогнула от боли, но рифы страха остались позади, она успокоилась и, словно пловцы на теплой волне, они задвигались слаженно и уверенно.

– О, сержант, ты – настоящий негодяй! – простонала Филиппа.

Когда Дрисколл, держа под мышкой скомканную рубаху, возвращался в казарму, небо уже окрасилось в лиловый и бирюзовый цвета рассвета. Воздух был сырым и прохладным, и сержанту казалось, что он забирает излишний жар из его обнаженной груди, плечей и рук. Словно беззаботная обезьянка, Дрисколл бегом преодолел деревянный мостик, а потом запрыгал по земляным ступенькам, на ходу плюнув – и попав! – в лупоглазую жабу, раскорячившуюся на дне дренажной канавы.

Взбежав по лестнице на второй этаж бетонного здания казармы, Дрисколл сразу понял, что мальчики повеселились на славу. Койка капрала Брука – о чем ее мирно спящий хозяин и не подозревал – покачивалась на высоте пяти футов над полом, подвешенная на захлестнутых за стропила канатах. Повсюду, словно застигнутые шквальным огнем, в самых причудливых позах валялись рядовые. Одни задремали на полу, другие сумели добраться до коек, третьи потерпели крушение как раз на полпути между тем и другим. Большинство так и не рассталось с парадными костюмами, которые теперь были покрыты пылью и следами рвоты. Кое-кто продолжал любовно прижимать к груди недопитую бутылку, а Таскер храпел, не выпуская из рук нежно-розовый лифчик, захваченный им в качестве трофея. Бригг, так и не узнавший чего лишился, спал невинным крепким сном мертвецки пьяного человека.

Дрисколл прошел в свою комнатку на балконе, разделся и снова вышел, чтобы сходить в душ. В одной из кабинок спал на сыром полу младший капрал, которого недавно тошнило. Дрисколл вошел в соседнюю и включил воду. Холодная струя ударила его словно стальная шпага, и сержант невольно подпрыгнул, но скоро привык и стал плескаться, подставляя воде голову и бока. Намылившись, он снова встал под бьющую из трубы струю и дал ей смыть с себя пену, затем отступил в сторону и, еще раз тщательно намылив пах, задумчиво посмотрел на освеженный регион сверху вниз.

– Ты сегодня молодец, – негромко заметил он. – Для своих лет ты справился довольно прилично. К тому же наставил невинную девочку на путь истинный, можно сказать, спас…

Помолчав, он добавил уверенно:

– Да, парень, спас. За это тебе положена Нобелевская премия по медицинской части.

Нахлынувшие воспоминания были приятными, но дело было не только в том, что давала ему Филиппа, и что давал ей он – и даже не в ней самой и не в том, как после третьего раза они лежали рядом, отдыхая и прислушиваясь, как горланят на мосту пьяные рядовые. С особенным удовольствием Дрисколл вспоминал, как вернувшийся домой старшина Раскин поднялся наверх и, просунувшись в комнату, где они лежали, накрывшись с головой одеялом, проворчал: