Кензо Китаката - Зимний сон

Болтать с ней бесконечно мне было неинтересно.

Вернувшись в хижину, я налил себе коньяку и снова принялся выстругивать стеки.

Я словно чего-то ждал. Не хотелось признаваться себе в том, что я ждал Акико, поэтому просто тесал стружку, упрекая себя в том, что веду себя как мальчишка. Мне эта мысль показалась смешной, и я продолжал строгать.

Зазвонил телефон, но я не поднял трубку.

Сел в машину в весьма набравшемся состоянии и поехал в город, в бар с филиппинками. Снял первую попавшуюся, отвез ее в мотель, находившийся в паре минут езды.

– Вызвать тебе такси?

Девочка полтора года прожила в Японии и могла изъясняться на ломаном японском. Для «наемных» водителей время сейчас было жаркое. Год близился к концу и последний месяц город изобиловал праздными гуляками и шумными компаниями.

– Не надо, обойдусь.

– Ты пьян. Тебя арестуют.

– Просплюсь пока, протрезвею – тогда поеду. А ты возвращайся, когда закончим.

– Вызовешь мне такси? Я кивнул.

Она раздевалась, и я, глядя на нее, понимал, секс не для меня – не такая уж необходимость. Я бы легко обошелся и без него – мне было все равно.

Я механически потрахался. Потом, отослав девочку, завалился в номере спать. На трех стенах и потолке висели зеркала, куда ни повернешься – везде видишь свое отражение. Пока я лежал с открытыми глазами, меня не покидало чувство, будто передо мной – я, отраженный в бесконечности. Ощущение мне понравилось. Бесчисленное множество меня значило, что мне придется написать бесчисленное множество картин.

Незаметно я заснул. Открыв глаза, обнаружил, что день в самом разгаре. За окном сыпал снежок. Сидя перед зеркалом и глядя на бесконечное множество себя, я пытался что-то вспомнить. Из мотеля я уехал на машине, так и не вспомнив, над чем я ломал голову.

Картина на полотне сотого формата начала обретать форму. Похоже было на человека, который тянется из тумана. Или на дерево, у которого опала листва.

Даже в абстрактной картине угадываются формы. Может, я скажу прописную истину, но в живописи без цвета и формы ничего не выразить.

Однако в воображении художника нет места четким формам. Форма сходит с кончиков пальцев, и не важно, держал ли в уме некую форму или нет.

Картина выходила неплохая, подумал я и медленно разрезал полотно ножом.

Нацуэ была в восторге от полотна.

– Это моя картина, забираю, – сказала она. Когда я ее закончил, мне было все равно, кто ее заберет – Нацуэ или кто другой. Это касалось и неоконченных полотен, от которых мне хотелось избавиться.

Когда она сказала, что картина теперь ее, мне это полотно тут же стало казаться предельно скучным – полотно, которое некогда казалось вполне удавшимся. И не из-за того, что Нацуэ решила его присвоить. Просто я вдруг понял: каждому художнику нравится то, что у него получилось. И я таким становился. Нельзя вдаваться в самолюбование.

Когда я порезал полотно, то почувствовал облегчение, будто я от чего-то освободился.

Видела бы Нацуэ, что я творю, с ней бы припадок случился. Она-то уж наверняка собиралась заломить за «шедевр» хорошую цену. Эти мысли повергли меня в легкое уныние. Мы с ней несколько раз были близки, и я знал, что женщина она неплохая. И думает не только о деньгах. Ей нравились мои картины, просто она не умела иначе это выразить.

Я продолжал двигаться – до тех пор, пока я способен двигаться, со мной все в порядке. В свободное время я выстругивал стеки. Когда на улице темнело, я пил.

Алкоголь не был для меня попыткой сбежать. Напиваться вошло в привычку, стало в порядке вещей. Во хмелю на меня находило что-то вроде пробуждения.

Акико приехала десятого декабря.

– Я живу на вилле минутах в пятнадцати езды отсюда. Там нет такого камина, но зато есть отопительная система.

– Невероятно. Вы решили остаться здесь на всю зиму?

– Родители моей подруги уехали в Канаду, а она уезжает туда на зимние каникулы. Так что они даже рады, что дом зимой пустовать не будет.

– А ваши родители тоже за границей?

– Сколько себя помню, они всегда уезжали. Мы даже на Рождество не виделись и на Новый год.

Акико засмеялась. Когда она смеялась, у нее становилось взрослое лицо.

Я пожал плечами и вернулся к камину.

– Вы все еще хотите, чтобы я вас нарисовал?

– А вам не хочется?

– Я первым задал вопрос.

– Сделайте одолжение. Если можно, маслом.

– Вы видели мои наброски. Что думаете?

– Не знаю. Я могла бы наговорить банальностей, но когда я на них смотрю – ну, не знаю. Исполнение изумительное, но о полотнах в таких словах не говорят.

– Ходите вокруг да около.

– А кроме техники, я чувствую, что здесь… не только в ней дело. Может быть, о таком вообще не стоит говорить вслух.

Я закурил. Акику сунула в губы тонкую ментоловую сигарету.

– Вам же восемнадцать?

– Девятнадцать исполнилось.

– В любом случае двадцати еще нет.

– Это единственное, в чем я переплюнула отца. Курю с пятнадцати.

Я взглянул на огонь. В очаге дружно потрескивали сухие поленья.

– Ну так как, в масле?

– Вы переключились на абстракции, вам не странно рисовать людей?

– Не знаю. Живопись это живопись. Из всего, что видят мои глаза, я не знаю, что бы мне хотелось нарисовать, поэтому предпочитаю абстракции. Если взгляд на что-нибудь ляжет, буду рисовать людей и натюрморты.

– Значит, в этом дело? А я думала, просто не хочется заслонять себя вещами.

– Что вы подразумеваете под вещами?

– Людьми, к примеру. Вас, наверно, люди раздражают. Поэтому и не хотите их рисовать. Или пейзажи: осенние цвета вам кажутся фальшивыми. А ведь они все равно существуют – люди и осень.

Я затушил сигарету и подкинул в камин пару поленец.

Кажется, я понимал, к чему клонит Акико: что я слишком зациклен на своем внутреннем мире и не желаю замечать его внешних проявлений. В глубине души я понимал, что такой подход неверен: в конце концов, у человека пять чувств.

– Простите. Я говорю бестактности.

– А у меня как раз проснулось желание порисовать.

– Правда?

– Да, и, пожалуй, даже в масле.

Акико засмеялась. Было в этом смехе что-то, не связанное с ее дальнейшими словами, некое приглашение.

– А хотите, порисуйте у меня на вилле. Полезно для перемены настроения. Там совсем другое настроение – тут даже атмосфера какая-то абстрактная.

– Вы со мной говорите, как со студентом. Откуда этот менторский тон?

– Простите.

– Раз уж мы об этом заговорили, я понимаю только то, что творится у меня в голове.

– Можно посмотреть, что у вас наверху?

Акико встала. У девушки был свой подход к этим вещам: не сказал «нет», значит, понимай «да».

Она поднялась наверх и какое-то время там пробыла. В ожидании я успел выкурить две сигареты.