Роман Парисов - Стулик

И я строил свои планы, я не рассчитывал на неё. Я до последнего тягал железо в спортзале, я сидел до одури в сауне, я с расстановкой ужинал под какой-то бандитский сериал, запихивал в себя куриные окорочка с гречкой, закрывая послетренировочную углеводную дыру…

А потом ещё лежал на диване. Телевизор бесстрастно выдавал каналы. Он был в прострации.

Я смотрел на мёртвый маятник часов.

Мёртвый маятник часов… Остановленное время заведённой жизни.

Неделя заковыляла привычно, суетливо и… безответно.

Моя золотая рыбка, окатив меня россыпью живительных брызг, шлёпнула хвостом и дразнила проблесками с мелководья.

День начинался с мысли о ней, потом накатывался всегдашней мелкой текучкой и упирался (где-нибудь часа в три) в сосущую под ложечкой необходимость позвонить, прямо посреди очередной рабочей ситуации. Можно сказать, патологически тянуло напомнить, чёрт возьми, о себе: ведь вот же я, и как это там тебе вроде бы нормально, что ты сама до сих пор обо мне не вспомнишь!.. Названивая клиентам, продолжая автоматом обслуживать свой конвейер, я другою, большей и сокрытой своею частию задавался параллельно вопросом: а почему, собственно, моя потребность услышать её носит столь волнительную бурую окраску и сопровождается учащением сердечного ритма? (Я знал, конечно, почему, но вопросик долбился настоятельно, ища себе отходные лазейки в напрашивающемся ответе.)

А ответ был прост и лазеек не оставлял: ей наши созвоны и встречи нужны были куда меньше, чем мне. И я боялся наткнуться на её холодность, на её «бешеный график»: оказалось, весь июнь с самого утра у неё школьная практика в турагентстве где-то на Пушкинской, потом ещё кастинги, съёмки, работа на какой-то выставке… Я боялся диссонанса наших состояний.

Через несколько минут мазохистского созревания я разрешался своим бременем и непреклонно брался за мобильный, предварительно настроившись на джентльменско-снисходительный лад. Говорить надо было не навязываясь, с обаятельным достоинством, элегантно, как бы невзначай. Слушая долгие электронные гудки, я с раздражением и невнятной злостью на себя слышал учащённый и какой-то зависающий бой сердца.

Я понимал, что внутренне уже был с ней как последний мальчишка. Я уже ненавидел себя за то, что мне было пятнадцать лет, а не ей.

А она спокойно и просто, как любящая свой народ королевна, благосклонно и не без чувствовавшегося в интонациях удовлетворения принимала мои звонки. Но щебетала очень ровно, довольно нейтрально, как с одним из своих знакомых, коим, в общем-то, я и являлся. (А на что ты, собственно, рассчитывал?) Что мне нравилось, она хоть никогда не избегала разговора, брала трубку, не отключалась – а по фоновому шелестению в ухе я безошибочно разбирал, что ситуации, в которых её заставал мой звонок, были весьма различны. Часто находилась она на улице, с людьми, в каких-то компаниях. А как-то вечером звенящий ровный шум закрытого пространства за её безразличным «пр-рьвэ-эт» явственно шепнул мне, уже напряжённому и обмякшему, что в тиши какого-нибудь «Эль-Дорадо» из-за бутылки «Джека Дэниэлса» плотоядно улыбаются моей принцессе холодные глаза очередного поклонника.

…стало быть, просто «привет!» (без имени) – значит, она не одна!..

Впрочем, мне оставалось только гадать и исходить тихим помешательством из-за вынужденного бездействия. (Вот идиот великовозрастный, нашёл себе занятие!) Дело в том, что вся эта неделя была у Светланы строжайше расписана на дни рожденья половины своих подружек! А на мои настойчивые предложения встретить её после – всё равно где, да где угодно, побыть с ней десять минут, довезти её до дому, в конце концов («Я, наверно, слишком назойлив…») – мне тактично отвечалось из гвалта и хохотливых всплесков:

– Нет-нет-нет-нет, нисколечки ты не назойлив, всё нормально… Но ты знаешь, я – одна – выпила – целую бутылку водки! Зачем тебе видеть меня в таком состоянии?!.

«Вот девчонка, вечно ведь преувеличит, – по голосу и не скажешь. Я-то знаю, что такое бутылка водки, хочет взрослость свою показать?..» – думал приодетый на всякий случай я, направляясь тогда уж домой из спортзала с ощущением всё же недаром прожитого дня. (К ощущению этому подмешивалось чувство тихой, необъяснимой нежности.)

Или:

– Нет-нет-нет-нет, ты очень кстати! Я только что из душа, сейчас мне будут сушить волосики! Ой, не дай бог тебе увидеть меня такую!!… Да нет, это здесь рядом на Новоалексеевской, меня девчонки доведут до дома…

В конце недели фортуна наконец-то улыбнулась мне долгожданным хрупким силуэтом. Чуть подпрыгивая – вроде как переваливаясь и одновременно пружиня на тонких ногах – он выдвинулся из знакомого нам уютного подъезда и через мгновения уже растаял у меня в машине живым улыбающимся Светиком. Но надо было торопиться: где-то на центральном входе ВВЦ ждал её тренер по конному спорту, которому она должна вручить подарок по случаю дня рождения.

Мы были там за секунды.

– Кажется, вон его джип. Пожелай мне ни пуха, ни пера… Ты будешь меня защищать, если вдруг будут бить?

– Господи, Светик, да что такое?!

– Понимаешь, у него жена бешеная, она меня ненавидит, называет блядью малолетней, а в прошлый раз сразу кинулась с кулаками. Да-да-да! Ты посмотришь на всякий случай из машины?..

Десять минут ожидания в полной боевой готовности. Джип наполовину спрятан колонной, ещё какие-то люди… Я уже волнуюсь!

Светик вдруг подпархивает откуда-то сбоку:

– Обошлось без мата и кровопролития… Ну понимаешь, она ревнует, думает, что у него ко мне что-то есть, она так и говорила тут недавно: «Девочка, иди отсюда подобру-поздорову, у тебя знаешь сколько мужиков впереди»… типа, «ты поймёшь меня лет через двадцать» – и чуть не плачет… Жалко её, вообще-то. Ой, а это что, соска?!.

Нет, это не соска. В масенькой подарочной сумочке, пестрящей всякими там микки-маусами – женские «Кензо», бьющие в нос юной возбуждающей свежестью.

Она даже зажмуривается… порывисто наклоняется ко мне… выпячивает губки для поцелуя.

– …Но у вас же нет ничего? Ты же не давала тренеру повода в себя влюбиться?

– Нет, коне-е-ечно! Можем сходить для начала в нашу бильярдную, меня тут недавно в бильярд научили играть. Только если что – ты мой старший братик, а то там все меня знают, и из школы много ребят…

Как скажешь, сестричка!

Нам зажигают лампу над столом с разноцветными шарами, приносят, конечно, ром с колой, «Парламент-лайтс», чай. Я разбиваю. Света сосредоточенно трёт мелом кончик кия. Она как-то отрешена и вся в себе, или в игре? Она крутится, высматривает комбинацию. Своей вихляющей походкой, устремлённо наморщась, вышагивает вокруг стола для занятия позиции. Она почти не смотрит на меня. Она пришла играть! Она, как утёнок, тянется к шару, вот открылась из-под майки голая талия, вот оттопырилась попка, чуть нескладная в серых клешах (какая-то хулиганская?)… Она долго прицеливается, напряжённо и всерьёз, замирает… бьёт! – вместо удара кий неловко вздевает поле, и чёрный шар падает на пол, подпрыгивая с костяным треском.