Роман Парисов - Стулик

И в предутреннем мареве не отпускала меня обида, и усугублялась она бессонницей.

…миллион долларов – много это или мало?..

Я знаю одно. Два фунта. Это много.

Это очень много, господа.

…а море шелестело прибоем, мерно, гулко, но глуховато, море уходило в себя, отступало, наступало и расступалось, и рассыпалось, и завораживало, и не отпускало, и гнало буруны из мерцающей дали, и тот покатый зелёный камень у берега то оголялся, то вновь исчезал, и сплёскивался над ним всегдашний равнодушный водоворотик…

На пустынном пляже, у самой воды, сидит, как Алёнушка, Светик, смотрит на волны, или на камень, или на прибитую пену…

И плачет.

Всю автобусную экскурсию Света проспала у меня на коленях.

Предпоследний день. Мы у бассейна. Что-то совсем с нами случилось: мы не поехали в аквапарк! Надломлен у нас некий общий волевой стержень, и мы, повстречавшись угасшими взглядами, единодушно упали под солнце, не отходя никуда вообще. Нет, это надо такое представить – ни за что ни про что похерить аквапарк, центральный пункт моего плана!

Лежу и переживаю тихонько.

Открываю один глаз: что такое там?! Светик заявляет повышенно что-то кому-то по-английски… Ах, опять эта жирная английская девочка. Инцидент ходячий. Всех достала вокруг. Не в себе, видно – родители даже руки опустили. То из водомёта стрельнет, то фак покажет, то подойдёт ни с того, ни с сего: «Ю пиг». Ну, а тут, я понимаю, чуть не скинула Свету с «казатки». И – в драку ещё! Мне бы встать, конечно, но следующим кадром многотонная казатка хрупким Светиным замахом обрушивается на голову обидчицы под рукоплескание всего взрослого сообщества… Рёв, плач. Седовласый дядя из Монте-Карло, привстав с лежака, показывает мне большой палец. Я улыбаюсь и машу Светику.

…и ужасаюсь: она старше той всего года на два!..

Кирюша теперь всегда с нами. Он пока не осознаёт своей выдающейся роли в наших отношениях, равно как и своего положительного воздействия на окружающих – и тем больше Кирюшу любят все вокруг. Совершенный образчик смирения, он переплывает весь бассейн и вдоль и поперёк – на Светиной макушке.

Эх, холодный дождик прошёлся-таки по мне. Понаехали вчера молоденькие англичане, все стройны, как кедры – ну прямо юношеская команда по гимнастике, – и вот ныряют, кто дальше кувыркнётся да кто больше брызг подымет. И что интересно – думал сначала, не пригрезилось ли? – разбегаясь, метнут ненароком взгляд в Светину сторону – а смотрит ли that slim girl with a parrot , [25] Та стройная девчонка с попугаем (англ.). смотрит?.. А Света и вовсе не смотрит, вот ещё, нужно ей. Высадив на сушу попугая, она ныряет и делает на дне всякие стойки – так, чтоб над водой оставались одни ноги, замирающие в разных фигурах секунд на несколько.

Ау, дядя Фрейд!..

Двое самых отважных, напрыгавшись, решаются к ней подойти. Завязывается беседа. О чём же это?.. О попугае – о чём ещё. (Но неразборчиво.) Интересно – они меня за кого вообще-то держат. (Ну, лежит дядя чуть поодаль.) Минута проходит, другая… Света как сидела, так и сидит – спиной ко мне. А там уже смех вовсю…

…вот что. Не ревную я тебя нисколько, Светик. Сиди с ними, сколько хочешь, дружи. И вообще – живи себе в кайф. И… не оборачивайся на меня, не показывай по обязанности, с кем ты, не вводи тяжеловесным балластом в свой игривый контекст, в свою лёгкую маленькую жизнь. Не поможешь ты мне, только хуже будет – всем. Пойду я, вот что. Я… себя никак не ощущаю, нет меня нигде. Не нарочно уже нету, а взаправду. Для себя даже нет, а для тебя тем более. Вот что страшно. Пойду – не знаю, куда, испарюсь-исчезну – не будет меня час, и другой… а если вообще – никогда?

…а я знаю, о чём ты плакала тогда на волны. И почему не подошёл я, хоть искал тебя. Хоть и комком к горлу подобралось вдруг то, о чём говорила ты с морем.

Ты говорила на своём языке.

Языки наши параллельны, и не слиться им.

Бредя по берегу, наткнулся я на пункт проката Watersports, мимо которого столько раз мы ходили… И ни разу не взяли даже скутер!.. (Да я себя не узнаю, весь отдых в инертном дурмане – сглазили меня, что ли?!)

Свежо, куда-то делось солнце, и я на запредельной сбивающей дыхание скорости рву, вцепившись в руль, рассекаю живую великую гладь, бухая и подпрыгивая неровно – туда, где горизонт, и сыплются навстречу мне брызг снопы, и наваливается вдруг и охватывает сиюминутное счастье… Стряхиваю сожаления, заряжаюсь вечностью – и вызов ей бросаю, маленькая букашка, бороздящая простор.

Завтра уезжать.

Вечером мы прощаемся с городком. Городку наш отъезд относительно безразличен. Непрестанно пополняется он новыми красными физиономиями. Мы идём почти молча. Постоянные взгляды уже раздражают. Сорок долларов осталось у меня, и это смешно и очень, очень грустно. (Не понимаю, как за мои прошлые небедные годы не завёл я ни единой кредитной карты.) На сорок долларов мы должны купить по сувениру маме с папой, рюкзачок Свете в школу, да ещё умудриться поужинать… Сувениры, похоже, тайваньские, рюкзачок с одним карманом… Ужин: в Макдоналдсе. Возвращение – пешком! (Остаётся два паунда – с ними и ста метров не проедешь.) Кто мог подумать, что пятиминутное расстояние на такси обернётся двухчасовым выматывающим путешествием. Светка, кажется, натёрла ногу. Я готов посадить её на спину, лишь бы не хныкала. Она хныкает всё равно: – Ну кому было бы хуже, если б я тогда в «Пирамиде» взяла у Пашки пятёрку – на отдых, он же прямо в руки мне её сувал!…

А никому. Хуже уже никому бы. Всем бы – только лучше. А я – старый, наивный, нищий, безответственный идиот. Как втолковать ей, что если ты со мной, то ты – со мной, а если ты берёшь у Пашки пятёрку, то недостоин я тебя никак, Светик, и не нужен я тебе, и грош цена тому, что у нас есть и было.

Ну, на что я ещё надеюсь?! Рома, алё!!

– Идёшь купаться? Нет?! А я иду. Иду прощаться со звёздным морем!…

Само собой вернулось равновесие, причесались мысли. Я возвращался в номер бодр и светел. Казалось даже, что вот-вот – и я легко и свободно смогу наконец принять то самое, единственно правильное и естественное решение, ещё раз нашёптанное мне звёздами. Завтра первое сентября. Давно предчувствовал я холодок от грядущей осени, возвращающей Свету в школу, в её привычное, нелетнее окружение…

И сейчас я вижу нас вместе в этой осени меньше, чем когда-либо. Так не лучше ли сразу, первому и по-доброму поблагодарить её в Москве за прекрасное и цельное лето, показав ей как-нибудь понаглядней абсурдность того, во что мы оба хотели поверить?

(Короткое, звёздами вдохновлённое перемирие между умом и глупым упрямым сердцем!)

Как бы там ни было, а пустой, без Светика, без попугая, номер с каркающим телевизором я принял философски, как ещё одну горькую монетку в заслуженной копилке моих печалей.