Евгений Гришковец - Асфальт

Миша взял в руки папки с бумагами по Петрозаводску и сразу положил их на место. Он понял, что не будет этим сейчас заниматься, потому что это никому сейчас не нужно, а ему это не нужно сейчас больше других. Он снова сидел, как днём в кафе и как после кафе в машине, и не знал, что делать. Так рано домой с работы он не уходил.

Миша посидел, подумал, взял телефон и позвонил родителям в Архангельск. Трубку взял отец. Они поговорили немного, потом он поговорил с мамой. Родители ужинали дома, было слышно, что у них громко работает телевизор. Миша не стал им говорить про Юлю. Они знали, что такая Юля в жизни их сына есть. Они даже видели её у Миши на дне рождения, когда Миша на широкую ногу отметил своё тридцатипятилетие. Родители приехали тогда в Москву. Миша их с Юлей знакомил. Но говорить он ничего не стал. Поговорил, попрощался и, как всегда в последнее время после разговора с родителями, подумал: «Стареют».

Миша ещё посидел немного, нагнулся, достал из корзины смятый листок, расправил его на столе и снова перечитал. Желание выяснить причину Юлиного страшного шага никуда не исчезло. Оно стало чуть менее жгучим и удушающим, но при этом более конкретным и определённым. Миша ещё точнее понял, что только знание причины может теперь остановить поток сомнений, тревог и тяжёлых открытий. А остановить этот поток он очень хотел. «Как же всё не вовремя-то! Как всё некстати, – беззвучно бормотал он, едва шевеля губами. – Хотя, как может быть такое вовремя и к какой, к чёрту, стати…»

– Да-а-а! И что нам остаётся из данного списка? – сам себе вслух сказал Миша. – А остаётся немного…

Он решил всё же ещё порасспросить Володю и постараться завтра, если, конечно, тот будет на похоронах, поговорить с неизвестным ему Борисом Львовичем с Юлиной работы.

– Но это всё не сегодня! Не сегодня… – снова вслух сказал Миша, опять смял листок, вернул его в корзину, встал и вышел из кабинета.

– Валентина, а почему ты не уходишь? – спросил Миша, застав Валентину на рабочем месте, – ты сегодня сделала такое, что даже феям не под силу. Бросай ты всё. Езжай домой. Я вот уже еду.

– Хорош руководитель, – улыбнулась Валентина, – убивает инициативу и не поощряет рабочее рвение сотрудника. Михаил Андреевич, я закончу дела, которые сама себе наметила, и поеду домой. Завтра полдня как минимум меня здесь не будет. Без вас тут трудно, а без меня никак. Да к тому же что сейчас я поеду, что через час, доберусь до дома в одно и то же время. Самые пробки. Не привыкла я так рано ехать домой. Что я там, Мишенька, буду делать так рано в среду одна… и в четверг, и в пятницу. А пальто вы совсем помяли, придётся отпаривать. Само не разгладится.

– За те деньги, за которые я его покупал, должно разглаживаться само, – усмехнулся Миша, посмотрел в пол и покивал головой, – и само должно на пуговицы застёгиваться. Ох, и устал я… Ох, и тошно мне, Валечка, поеду я домой. А то от встречи с психотерапевтом у меня никаких сил не осталось. Ох, и зря я к нему поехал… Ох, зря.

– Зря, не зря, а уже съездил. Езжай теперь домой. И Бога ради, не ищи виноватого и себя не вини. Никто не виноват. Теперь это уже не важно. Вот поверь мне, это не важно.

– Кто-то да виноват, – тихо сказал Миша, – но это уже действительно не важно… До завтра. Поеду домой. Спасибо, Валюша! Я тебе очень благодарен! – сказал он и вышел в коридор. – Как ты сказала? Это уже не важно? Это просто необходимо узнать, Валюша! Ты просто не всё на свете понимаешь, – говорил он сам себе, спускаясь по лестнице.

Ани дома ещё не было, старшая Катя сидела в своей комнате и вырезала что-то из цветной бумаги. На Мишин вопрос про школу и уроки она, не отвлекаясь от вырезания, сказала, что всё хорошо. Сказала, как отмахнулась, дескать, тебе, папа, незачем знать подробности. Младшая Соня сидела с няней. Няня ей что-то читала. То, что Ани не было дома в такой час, – это было нормально. В это время она домой возвращалась редко. Но Мише сама ситуация показалась непривычной и странной. Он всегда приходил, когда все уже были дома и либо ждали его, либо готовились ко сну, либо уже спали.

Он почувствовал себя дома без Ани и с детьми странно. Миша позвонил жене. Аня удивилась тому, что он уже дома, сказала, что закончила работу пять минут назад и выезжает. Она собиралась по дороге заехать в магазин. Но, узнав, что Миша дома, сказала, что магазин подождёт до следующего раза, и она будет дома скоро. Ехать ей предстояло минимум полчаса, но, скорее всего, дольше из-за пробок. А Миша ей сказал, что на удивление быстро доехал в этот раз.

Миша беспомощно послонялся по кухне. Понял, что ни пить, ни есть он не хочет, а значит, и на кухне делать нечего. Тогда он переоделся в домашние штаны и майку, повесил костюм в шкаф, а рубашку смял и понёс в ванную комнату, чтобы положить её в корзину для грязной одежды. Все эти действия были какими-то непривычными. Может быть, потому, что не было Ани, которая всегда сама убирала Мишины пиджаки и брюки, а несвежие рубашки, слегка ворча, находила там, где их Миша бросил, и уносила в стирку.

Миша зашёл в ванную, сунул рубашку в нужную корзину, подошёл в раковине, пустил воду и стал мыть лицо. Потом он поднял глаза и посмотрел в зеркало. Он увидел своё мокрое лицо, глаза, намокшие волосы, прилипшие ко лбу. Миша вдруг сильно не согласился с тем, что видит в зеркале. Он с удивлением понял, что ощущает себя совсем не так. Миша видел довольно спокойное и даже не усталое лицо, тёмные и спокойные глаза и, может быть, едва-едва приподнятые удивлённые брови. Он чувствовал себя иначе. Он чувствовал себя так, что готов был увидеть в зеркале что-то похожее на своё любимое и сильно помятое пальто, которое он повесил в прихожей просто на вешалку, хотя всегда вешал его на плечики.

«Неужели я научился так хорошо владеть лицом? – подумал Миша. – Вот это да! Даже с самим собой…» И он ощутил себя очень взрослым, таким взрослым, каким он себя никогда не ощущал. И это ощущение взрослости, так же, как все переживания уходящей среды, самой, наверное, длинной среды в его жизни, ему не понравилось. Хотя прежде чувствовать себя взрослым Мише нравилось. А иногда это чувство было связано даже с переживанием радости и счастья.

Миша в детстве, классе в пятом, вдруг вытянулся выше всех и долго был самым высоким в классе. Он выглядел старше своих одногодок, ему было дозволено общаться с более взрослыми ребятами, а потом и с девчонками. Он играл в баскетбол и волейбол со старшими. Он был счастлив этой своей особенностью и взрослостью. К окончанию школы многие сверстники догнали Мишу в росте и даже перегнали. Так что он из высокого мальчика превратился в парня ростом чуть выше среднего, да так и остался молодым человеком, а потом и мужчиной ростом чуть выше среднего.