Евгений Гришковец - Асфальт

Когда он маленьким впервые испугался во время купания того, что его пальцы, такие всегда гладкие, вдруг сморщились, мама смеялась. Он-то боялся, что пальцы так и останутся сморщенными.

– Мишенька, пальчики высохнут и снова станут красивые, – улыбаясь, говорила мама.

Пальцы высохли и стали прежними. А в «навсегда» был другой страх. Страх обретённого знания.

Но та история, которая произошла летом в Архангельске, когда Мише было пятнадцать, стала для него ещё и страшной тайной, о которой он не рассказал никому и никогда. Ни друзьям, ни родителям, ни жене, ни даже Юле. И Миша знал, что никому и никогда эту историю не расскажет, сколько бы лет ни прошло. Он не хотел ни на кого вываливать свой ужас и сам не хотел его снова пережить в процессе рассказа. Он знал, что эта тайна и страх с ним навсегда.

Летом в тёплые или жаркие дни Миша с парой одноклассников любили лазать по крышам. Начались эти вылазки на крыши, когда Мише было тринадцать лет. Там, на крышах, они загорали, пробовали курить, болтали, приносили с собой какую-нибудь еду и ели, пару раз даже пробовали пить пиво, но выпили помаленьку, опасаясь разоблачения и наказания.

А в то лето, когда Мише было пятнадцать, он остался без компании. Все разъехались куда-то из Архангельска погреться. Тем летом Мише очень нравилось быть одному, он впервые ощутил радость и гордость одиночества. Ему удавалось много рисовать, он запоем читал книги, и ещё ему казалось, что он страдает от любви к девочке, которая училась в его школе, была на год старше, дружила с другим парнем, на Мишу внимания не обращала, жила в соседнем дворе и в начале лета уехала куда-то. У Миши была её фотография, он хотел нарисовать её портрет, написать стихи и подарить ей, когда она вернётся. Но подарить так, чтобы она не знала, кто это сделал.

Тогда он облюбовал себе одну крышу и проводил на ней много времени каждый день. Лето выдалось жаркое, да и крыша была очень хорошая. Миша думал, что никто не знает, как на неё выбраться. Он сам разведал выход на ту крышу случайно. Надо было зайти в один подъезд, пробраться на чердак и долго идти в другой конец дома по тёмному, душному и пыльному чердаку до люка на крышу. Там было много балок и стропил на чердаке. Идти было трудно и жутковато. Миша брал для прохождения чердака фонарик.

Фонарик был очень особенный. Старый, английский и якобы сохранившийся в семье с тех времён, когда в Архангельске стояли английские интервенты. Миша брал его тайком, родители запретили бы. Можно было взять любой другой фонарик или купить, но Миша брал этот. С этим было романтичнее и приятнее. К тому же современные батарейки подходили к старинному фонарику, что Мишу удивляло и радовало, но вызывало сомнения, действительно ли фонарик такой древний.

А с крыши открывался вид на Северную Двину, пароходики, лодки, белые теплоходы. Крыша была покатая, покрытая ещё не ржавой жестью, которая нагревалась летним солнцем. Миша никому не говорил, куда и зачем он уходит. А родители и не спрашивали, они весь день работали, брата Диму на лето отдали бабушке. Миша наслаждался свободой и тем, что в походах на крышу содержалась опасность и запрет.

И вот одним жарким днём Миша сидел на крыше, на небольшой подстилке, которую принёс с собой в сумке. Он снял майку, сидел в одних шортах и загорал. Сначала он сидел и срисовывал карандашиком в блокнот фотографию той самой девочки. Он рисовал её уже несколько дней, но ничего не получалось. Блокнот становился всё тоньше. Из неудачных рисунков Миша складывал самолётики. Они получались маленькие и какие-то хорошие. Каждый раз, чтобы пустить самолётик, Миша подбирался почти ползком к краю крыши, вдоль которой тянулся низенький жёлоб и нечто вроде перильцев. Многие самолётики быстро застревали в ветках тополей, но некоторые улетали далеко, почти до самой реки.

В тот день Миша сначала рисовал, потом ел яблоко и пил воду, потом читал, зная, что в сумке остался ещё большой бутерброд, ещё одно яблоко и воды достаточно. Потом он долго читал и задремал. Проснулся Миша, резко вздрогнув от громкого голоса.

– Алё-о-о! Кто тут разрешил спать, а-а-й?! – услышал он громкий голос почти в самое ухо.

Миша вздрогнул, повернулся с живота на спину и сел. Рядом с ним стоял, наклонившись к нему, парень, которого Миша сразу узнал. Это был, что называется, переросший хулиган районного масштаба. Кличка у него была Котя. Он когда-то учился в той же школе, что и Миша, был старше на пару лет, но давно уже в школе не показывался, явно её бросив. Котя постоянно ошивался возле школы и по многим дворам. С малых лет он был при «больших пацанах», потом сам стал таким пацаном. Мальчишки его боялись. Он жестоко отбирал деньги, издевался и мог быть опасен. То есть Котя был неприкаянным местным злодеем и страхом для мальчишек школьного возраста. Не было никаких сомнений, что за ним водились проделки и посерьёзнее отобранной мелочи, велосипедов или угнанных мотороллеров. Котя был худой, очень жилистый и какой-то смуглый или, скажем, закопчённый. Стригся он очень коротко, отчего на его круглой голове хорошо виднелись несколько шрамов. От этого его вид был ещё более зловещим. Короче, ребята из хороших семей, в том числе и Миша, всячески избегали встреч с Котей.

– Ну, чё ты лупишься на меня?! Не видел, что ли, ни разу? – спросил Котя, не меняя позы, и выдержал паузу. Миша молчал в оцепенении. – Ну хули молчишь, земеля? Кто тебе здесь разрешил валяться?

– Ну, я просто… – начал было отвечать Миша.

– Чего-о-о?! -громко оборвал его Котя. – Ты чё сопли жуёшь, а-ай?! Я не слышу!

– Я тут… – начал снова Миша громче, но замолчал, не зная, что говорить.

– Я вижу, что ты тут! Еблан ты недоделанный! – скривился в страшную улыбку Котя. – А кто тебе раз-ре-шил?! Ты понял меня? Чучело! Ты вопрос слышал?

– Котя, я же не знал…

– Для кого Котя, а для кого Константин Владимирович, понял?!.

И пошёл такой разговор, в котором Миша барахтался, как утопающий или вязнущий в болоте. У Миши ничего не получалось сказать. Котя зацеплялся за каждое слово и жестоко, умело и ловко выворачивал его наизнанку. Да и сама крыша, на которой они находились один на один, усиливала страх и безвыходность ситуации.

В конце концов Котя потребовал отдать ему деньги в уплату за то, что Миша находился на, как говорил Котя, «его крыше».

– А денег нисколько нету, – продолжая сидеть, сказал Миша.

– А если я найду? Тогда что? – спросил Котя.

– Ну нету. Точно нету.

– А если найду, что тогда мне с тобой делать?

– Если найдёшь – тогда заберёшь, – ответил Миша.

Он не ожидал последовавшей реакции. Котя побледнел и резко схватил Мишу за лицо жёсткой пятернёй.

– Ты кому, сука, дерзишь, а-ай?! Ты кому, падла, так отвечаешь? – перешёл на какой-то свистящий шёпот Котя. Это Мишу и напугало и рассердило одновременно. В эту секунду Миша понял, что просто так он от Коти не отделается. А тот продолжал шипеть, давя пальцами Мише на лицо. – Твои деньги, они уже мои, понял? Но если я их найду, если ты мне, сучоныш, сказал неправду, то что тогда я с тобой буду делать…