Евгений Гришковец - Асфальт

Знаком, в котором можно было найти признаки того, что, возможно, у него в жизни начинается новый период.

Миша думал о знаках и предзнаменованиях, радовался тому, что сигарет у него нет ни в рабочем столе, ни в карманах, ни в машине.

Он услышал, что дверь в кабинет отворилась. Это Валентина принесла кофе. Миша отвернулся от окна, и его взгляд упал на висевший на стене круглый знак с «бесконечностью».

Валентина поставила на стол кофе, Миша её поблагодарил, она вышла, Лёня продолжал что-то монотонно говорить уже про партнёров из Омска, и какие он там видит плюсы, и какие там огромные минусы…

Миша слышал Лёню, но уже совсем не слушал. Он смотрел на своё любимое произведение, которым очень гордился, и будто видел его в первый раз. Он с удивлением смотрел на горизонтальную восьмёрку «бесконечности» в красном стандартном круге запрещающего знака, и впервые постигал, какую страшную и жестокую вещь он придумал, нарисовал и изготовил. Его взгляд прямо-таки затягивало в эту жуткую восьмёрку. Миша от этого даже наклонил голову вправо.

Он видел перед собой единственную свою доведённую до результата художественную идею, и она его пугала. «Что же это я за ужас-то придумал? – звучало у Миши в голове. – А ещё радовался, веселился, всем дарил… И всем нравилось… Многие тоже на стенку повесили… А вдуматься-то – это же страшно! Как я раньше этого не замечал и не видел!»

Он всматривался и всматривался в знак «бесконечности», и ему уже казалось, что этот знак приобретает объём, глубину, а его взгляд завинчивается туда, внутрь. От этого он наклонил голову почти до плеча и даже стал как-то нагибаться.

– Ты меня слушаешь, вообще?! – вдруг громко спросил Лёня. – Валентина кофе принесла. Ты же просил.

Миша оторвался от знака, выдохнул, вернулся в реальность и выпрямился. От неожиданного случившегося открытия он даже повёл ладонью по лицу.

– Прости, Лёня! Совершенно не выспался ночью. Я слушаю тебя, слушаю, – опомнился Миша.

– Да я тебе уже всё сказал, – своим укоризненным тоном ответил Лёня. – Пей кофе, и давай звонить, а то, я думаю…

Миша сел в своё кресло. Он не мог отойти от свалившегося впечатления и видения. Он уставился на Лёню, только бы не смотреть на стену и на свой любимый знак. «Надо бы его немедленно убрать. Больше он у меня здесь висеть не будет. Аккуратнее надо обращаться с сутью вещей», – попытался он пошутить сам с собой, как часто делал, и часто помогало. Но не в этот раз. Он очень внимательно рассматривал Леонида. А тот что-то продолжал монотонно говорить.

– Погоди, Лёня, – поперёк Лениной фразы вдруг сказал Миша, – у меня к тебе очень серьёзный вопрос. Он как бы к делу не относится, но всё же он о деле, – Миша на секунду запнулся, но продолжил: – Вот мы бьёмся… Ты нервничаешь, маешься, мучаешь… Меня мучаешь, заставляешь ехать в этот Петрозаводск… Уже столько мы дёргаемся, а сколько ещё предстоит дерготни, нервов, усилий… И мы будем всё это делать… Будем выдумывать, хитрить, тратить время, силы, здоровье, – Миша отхлебнул кофе, сморщился, но отпил ещё. – Ты только, Лёня, не волнуйся. Мы всё сделаем и победим. Своего не упустим… Но скажи мне! Только честно! Вот ты когда-нибудь думал о том, что мы всё это делаем… Делаем, делаем!… Только для того, чтобы именно мы, не другие, – Миша брезгливо махнул при слове «другие» рукой в сторону, – а именно мы… Чтобы мы рисовали полоски на асфальте… А ведь это так! Просто белые полоски на асфальте. А когда они сотрутся, мы нарисуем новые. И всё! Вот так просто. Скажи, ты думал об этом?

– Знаешь, Миша, – Лёня побледнел и выпрямил спину, сидя на стуле, – ты можешь меня ругать по делу и даже без дела. Ты руководитель. Я того, что ты делаешь, делать не умею, и знаю об этом, – Ленин голос звучал необычно жёстко, – но оскорблять мою работу и мой труд я не позволю никому. Ты знаешь, я терпеливый и не…

– Значит, думал! – перебил его Миша и покивал головой. – А я, представляешь, сейчас в первый раз об этом подумал, – Миша усмехнулся. – Вот такие дела. Сам поверить не могу, – он замолчал на секунду, отпил кофе и поставил чашку, громко звякнув ею о блюдце. – Но ты не бойся. Кофе допиваю, и продолжаем звонить. Мы победим! А то что же это, наши полоски достанутся кому-то другому?! Ну уж дудки…

Миша помнил, что, когда ему ещё не было десяти лет, во дворе возле дома укладывали новый асфальт. Его друг Коля из соседнего подъезда набрал светлых камешков и выложил из них слово «Коля». Каток проехал по ним, и камешки вдавились в мягкий и горячий асфальт, да так и остались на долгие годы. Миша тоже тогда побежал, насобирал камешков, но рабочие прогнали его. А асфальт быстро затвердел. К вечеру того дня каток и другая техника исчезли из их двора. Остался только новый и совсем чёрный асфальт, по которому весело было кататься на велосипеде и рисовать на нём мелом что угодно. Потом асфальт перестал приятно пахнуть, перестал быть чёрным, но слово «Коля», выложенное камешками, долго напоминало Мише об упущенной возможности выложить слово «Миша».

К обеденному времени Миша и Леонид выяснили более-менее чётко, кто и почему нарушает договорённости в Петрозаводске. Стало ясно, что Лёня вовремя поднял тревогу. Всё ещё можно было исправить и поставить на место. Миша созвонился и с теми людьми, которые поддерживали его в Москве и в самом Петрозаводске, и с теми, кто явно мутил воду. Миша убедился, что без поездки на место не обойтись. Он этого ужасно не хотел. В необходимости отправиться туда он чувствовал что-то для себя унизительное. Он же уже бывал там, и всё было решено. Ехать по-новой было для него проявлением слабости. А по-новой обо всём договариваться, кого-то снова убеждать, с кем-то ужинать и выпивать за успех ему было противно. Но никто за него этого сделать не мог. Лёня был силён в чём угодно, но не в способности убеждать и не в умении результативно с кем-нибудь поужинать и выпить за успех.

– Я туда отправлюсь, Лёня, – в конце концов сказал Миша. – Но учти, я туда ещё раз слетаю, а потом уже ты. Я больше туда ни ногой. А ты готов к тому, чтобы долго заниматься этой трассой в крайне недружественной атмосфере? Потому что, после того, что случилось, атмосфера будет недружественная. К нам там будут относиться как к пришлым москвичам, которые душат местных и не дают работать своим, родным. Ты готов?

– Миша, ты только устрани там эту возню, а дальше разберёмся, – почти ликовал Лёня. – А когда ты туда отправишься?

– Лёня! Не стой у меня над душой! – едва сдерживал раздражение и усталость Миша. – Можно подумать, других дел нет. Ты просто зациклился на этом Петрозаводске. Ну, в среду…

– Миша! Нужно ехать в понедельник! – трагически расширив глаза, сказал Лёня быстро. – Ну поздно же будет!