Евгений Гришковец - Асфальт

– Если говоришь со мной, значит, боишься, – голос совершенно изменился. Он стал спокойным и строгим. – Хочешь нормально и серьёзно? Давай! Но это очень серьёзно, даже не сомневайся.

Говоривший сделал короткую паузу. Миша слушал, сидя на кровати и до боли прижав телефон к уху, будто боясь, что голос незнакомца сможет услышать Аня.

– Так вот, теперь серьёзно, – продолжил голос. – Я думаю, что ты знаешь, где она. И я думаю, что ты скажешь мне это. Если ты мне не скажешь и хочешь, чтобы она осталась с тобой, то тебе придётся сделать так, чтобы я не чувствовал себя оставленным в дураках. А значит, если ты мне не говоришь, где она, то нам нужно многое обсудить. И обсудить всё – это в твоих же интересах. Потому что, если ты будешь мне врать и выкручиваться, то тебе, действительно, надо меня бояться. Но даже если ты мне скажешь, где она, нам всё равно надо многое обсудить. Так что нам нужно встретиться и поговорить. Я нормально и достаточно понятно сказал?

– Это бессмысленный и беспредметный разговор. Встречаться с тобой я не буду. Ты объяснил всё понятно. Но я могу повторить только то, что уже сказал. Давай не будем продолжать этот глупый разговор, который не делает чести ни тебе, ни мне. Я повторю только одно: я тебя совершенно не боюсь.

Снова повисла пауза. Миша услышал, что человек там, неизвестно где, закурил, затянулся и выдохнул дым. А Мише стало тошно при одной мысли о сигарете. Тошнота прошла волной по всем его чувствам, но голова от злости работала уже ясно и чётко. Бот только голос предательски хрипел.

– Может быть, ты говоришь правду, – наконец услышал Миша. – Может быть. Но только я тебе не верю. А если я тебе не верю, то я для тебя опасен. Я вообще опасен. Ты слышишь меня?

– Да.

– Я не верю тебе. Я говорю тебе это серьёзно и спокойно. А ты слушай. Так или иначе, но ты оказался у меня на пути. Тебе не повезло. Слушаешь? Вникаешь? – Миша промолчал. – И тебе придётся со мной встретиться. Придётся! Я устал, и я очень недоволен тем, что происходит. И поэтому я очень опасен. Тебе надо бояться. Я достаточно литературно излагаю мысль? Тебе самому должно хотеться со мной встретиться и покончить с этим. А иначе, даже если ты говоришь правду, тебе придётся бояться.

– Никаких если! – голос Мишин сорвался, и он почти прошипел свои слова. – Я не собираюсь встречаться.

– В восемь вечера, сегодня, – явно пропустив Мишины слова мимо ушей, сказал незнакомец, – ты подъедешь на своей машине, а я знаю твою машину, на угол Садового и Спиридоновки. Повернёшь на Спиридоновку, остановишься и выйдешь из машины. Там мы встретимся. Встретимся на улице. Не бойся, тебя никто хватать и сажать в другую машину не будет. Место там и оживлённое и тихое. Запомнил?

– Я не приеду, – медленно сказал Миша.

– Ты всё запомнил? В восемь, угол Садового и…

– Я не приеду.

– А я очень устал. И я там буду. И как же я тебе советую быть пунктуальным. Не испытывай судьбу. Не надо. Устал я. Но, видишь, я всё же постарался говорить, как ты любишь. Со мной вообще можно поговорить. Тебе понравится, – на этом незнакомец закончил разговор.

От последних слов, а главное, от той интонации, с которой они были выговорены, у Миши по шее прошёлся холодок и заструился по спине. В этой интонации был космос неведомых Мише и пугающих его воображение отношений между людьми. Людьми, которые живут по совершенно другим правилам и кодексам. В той интонации был космический холод.

Миша сидел неподвижно. Он одновременно и говорил сам себе, что не поедет никуда, и пытался вспомнить, где же находится улица Спиридоновка.

А когда он вышел из спальни и взгляд его упал на часы, которые показывали без двадцати пять, он подумал: «Так! Ещё три с лишним часа…»

Миша долго брился в ванной комнате. Он любил бриться, ему нравилась эта утренняя, неспешная и очень освежающая процедура. Во время бритья мысли часто блуждали в далёких и приятных дебрях. Миша, бывало, мычал себе под нос какую-нибудь песенку и брился.

Но в этот раз бритьё давалось мучительно. Ему приходилось смотреть на своё отражение, а видеть его Миша не хотел. Да и обдумывал он совсем неприятные вещи. Он понимал, что надо было вести разговор по телефону совершенно не так, что он всё сделал неправильно, что он попал в нелепую и глупую историю и сам ведёт себя нелепо и глупо. Но Миша не понимал, что в этой ситуации можно было сделать иначе, как можно было её изначально избежать и что теперь делать. А ещё он почувствовал опасность. Не страх, а именно опасность и реальность этой опасности. «За что? Почему? Почему именно с ним такое приключилось?» – эти вопросы были уже неуместны.

«Да ещё и Ане соврал. Зачем, зачем?! А теперь уже надо продолжать. Как глупо всё!» – думал Миша. Его очень беспокоил Анин холодный тон. Этот тон был таким неспроста. Миша надеялся, однако, что Аня обиделась просто на то, что он напился, и всё.

Когда Миша вытирал лицо полотенцем, он уже придумывал, что скажет Ане по поводу того, что ему нужно будет поехать к восьми часам на встречу. Он толком ничего не успел придумать, но время у него ещё было.

Выходя из ванной, он услышал сигнал своего телефона. Сигнал доносился из спальни. Миша постоял, прислушался к тому, какие звуки долетали из кухни. Аня там чем-то позвякивала, ходила. Он услышал это и поспешил к своему телефону.

– Я не дождался, когда ты мне перезвонишь, – сразу заговорил Сергей, взволнованно и недовольно. – Это на тебя не похоже, Миша! Сколько можно ждать? Сказал, что перезвонишь, а сам?

– Прости, дружище, – ответил Миша, – я тебе уже собирался звонить. Не сердись, мне и без того плохо.

– Хорошо, что я с вами не пошёл. Или зря, что я с вами не пошёл. Сейчас бы отмокал в ванне и все дела. Ох, Миша, выручай! Со мной такого ещё не было. Ты не поверишь, но я минуты считал, ждал, когда тебе утром можно будет позвонить. Сам-то я поспал чуть-чуть. Глаза продрал в семь. Ждал, ждал, позвонил, а у тебя телефон выключен. Я тебе раз сто звонил. Так что, давай, выручай! Ох, и влюбился я!… Ужас!

– Значит, и тебя угораздило? – ответил Миша. – А хотя пора уже. Чем я-то могу тебя выручить? Ты придумал уже?

– Миша! Ты меня удивляешь! Ты же сам вчера говорил, что сегодня всё придумаешь.

– Я помню. Только я сказал не «придумаю», а «придумаем».

То, что вчера Мишу радовало, теперь тяготило. Накануне ему давало ощущение счастья и радости то, что он видел, как у него на глазах возникла и разгорелась влюблённость, теперь же всё это требовало продолжения и участия. И теперь Миша не мог найти в себе сил радоваться. На продолжение, а тем более участие, у него не было сил.

– Хорошо, давай придумаем! – с готовностью отозвался Сергей. – Но давай придумывать сразу. Сейчас! А то эта неизвестность меня убивает.