Эдуард Тополь - Любожид

Когда же они прибыли к его могиле, они удалили землю и извлекли умершего в покрывале, в котором он умер. И я увидел, что он уже почернел от холода этой страны. Еще прежде они поместили с ним в могиле набиз, какой-то плод и лютню. Теперь они вынули все это. И вот он не завонял, и в нем ничего не изменилось, кроме его цвета. Тогда они надели на него шаровары, гетры, сапоги, куртку, парчовый кафтан с пуговицами из золота, надели ему на голову шапку из парчи, соболью, и понесли его на корабль, на стеганый матрац, подперли его подушками и принесли набиз, плод, цветы и ароматические растения и положили это вмеcте с ним. И принесли хлеба, мяса и луку, и оставили это перед ним. Потом принесли его оружие и положили его рядом с ним. Потом взяли двух лошадей, рассекли их мечами и бросили их мясо в корабле.

Собралось много мужчин и женщин, играют на сазе, и каждый из родственников умершего ставит шалаш, а девушка, которая захотела быть сожженной со своим господином, разукрасившись отправляется к шалашам родственников умершего, входит в каждый из шалашей, и с ней сочетается хозяин шалаша и говорит ей громким голосом: «Скажи своему господину: «Право же, я совершил это из любви и дружбы к тебе». И таким же образом, по мере того как она проходит до конца все шалаши, все с ней сочетаются.

Когда же пришло время спуска солнца, она поставила свои ноги на ладони мужей, поднялась и произнесла какие-то слова на своем языке, после чего ее спустили. Потом подняли ее во второй раз, и в третий раз, и я спросил переводчика о ее действиях, а он сказал: «Она сказала в первый раз, когда ее подняли: «Вот я вижу своего отца и свою мать», – и сказала во второй раз: «Вот все мои умершие родственники, сидящие», – и сказала в третий раз: «Вот я вижу своего господина сидящим в саду, а сад красив, зелен, и вот он зовет меня – так ведите же меня к нему!»

И так они прошли с ней к кораблю. И она сняла два браслета, бывшие на ней, и отдала их оба той женщине-старухе, называемой ангел смерти, которая ее убьет. После этого те мужчины, которые перед тем сочетались с девушкой, делают свои руки устланной дорогой для девушки, чтобы девушка, поставив ноги на ладони их рук, прошла на корабль. Но они еще не ввели ее в шалаш ее умершего господина. Пришли мужи, неся с собою щиты и палки, а ей подали кубок с набизом. Она же запела над ним и выпила его. И сказал мне переводчик, что она этим прощается со своими подругами. Потом ей был подан другой кубок, а старуха, имея огромный кинжал с широким лезвием, вошла вмеcте с ней в шалаш, а затем вошли в шалаш шесть мужей из родственников ее мужа и все до одного сочетались с девушкой в присутствии умершего. Затем, как только они покончили с осуществлением своих прав любви, они уложили ее рядом с ее господином. Двое схватили обе ее ноги, двое обе ее руки, а старуха, называемая ангел смерти, наложила ей на шею веревку и воткнула ей меж ребер кинжал, а мужи начали ударять палками по щитам, чтобы не был слышен звук ее предсмертного крика, вследствие чего обеспокоились бы другие девушки и перестали бы стремиться к смерти вмеcте со своими господами.

Когда же она умерла, явился ближайший родственник умершего, взял палку и зажег ее у огня, и пошел, будучи голым, чтобы зажечь дерево, сложенное под кораблем. И взялся огонь за дрова, потом за корабль, потом за шалаш, и мужа, и девушку, и за все, что в нем находится. Потом подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя огня и разгорелось его пылание. Не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка, и господин превратились в золу, потом в мельчайший пепел.

Тогда они соорудили на месте этого сгоревшего корабля нечто вроде круглого холма и водрузили в середине его большое дерево, написали на нем имя этого мужа и имя царя русов и удалились!»

Утром того же отъездного дня семилетняя Ксеня Рубинчик, стоя перед низким пюпитром, таким сиротливым в совершенно опустевшей детской комнате, с брезгливым выражением на лице водила опломбированным смычком по опломбированной скрипке и капризно кричала через стену.

– Ма! Я не могу играть на этой скрипке! Она не звучит!…

Конечно, в другой ситуации Неля нашла бы какие-то мягкие слова, которые примирили бы дочку с этой дубовой скрипкой. Но сейчас, надрываясь в попытках запихнуть в чемоданы уйму детских вещей, консервы, постельное белье, крупу в коробках, одежду на все сезоны, стиральный порошок, обувь, мыло, лекарства, кухонную утварь первой необходимости и еще черт те что, что наверняка понадобится там, на Западе, Неля вдруг взорвалась, ринулась в детскую и заорала на дочь:

– Я кому сказала, что звук не имеет значения!

И увидела расширившиеся от испуга глаза дочки.

И поймала себя на том, что могла сейчас ударить Ксеню – наотмашь, изо всей силы, словно это Ксеня была виновата в ее душевном остервенении и в том, что этот мерзавец, этот подлец, этот сукин сын даже в последнюю перед отъездом ночь не ночевал дома. И что-то надломилось в Неле, треснуло, как стекло, – она прислонилась к стене, закрыла глаза и зарыдала, бессильно опускаясь на пол.

– Мамочка! Мама! Я буду играть! Я буду… – подбежала к ней Ксеня, еще больше испуганная ее плачем.

– Прости меня… Доченька… Прости… – Рыдая, Неля протянула руки к дочке, обняла ее и повисла на ней.

– Мамочка… Мама… – заплакала Ксеня.

Тут из прихожей послышался скрип ключа в наружной двери, и девочка обрадованно рванулась туда:

– Папа! Папа пришел!

Но это был не папа. Это Нелины отец и мать привезли Бориску, который у них ночевал, а также три пустых чемодана для упаковки вещей и две тяжелые сумки с продуктами, которые мать достала неизвестно где. Хотя отца Нели уже уволили с работы «в связи с лишением допуска к секретным разработкам» и вычеркнули из списка в закрытом распределителе продуктов на Смоленской площади, ее мать, пользуясь старыми связями, ухитрялась добывать и дефицитные продукты, и кое-что из одежды. Ксеня, выскочив в прихожую, громко приветствовала бабушку и дедушку.

– Ну что? – сказала ей бабушка с вызовом в голосе. – Где твой отец?

– Не знаю. Мама плачет… – ответила девочка.

– Раньше надо было плакать, десять лет назад… – проворчала бабушка, снимая боты и мокрую от снега шапку.

– Фира! – одернул ее дед, раздевая внука. – Ты ничего не знаешь. Может, его задержали.

– Сейчас! – саркастически отозвалась бабушка. – Задержали его! Если бы его задержали, то они уже были бы здесь с обыском! А так… Я б тебе сказала, кто его задержал, если б не дети!…

В этот момент открылась входная дверь – на пороге стоял Лев Рубинчик. Его лоб был залеплен грязным пластырем, руки и небритые щеки иссечены порезами, а куртка – в запекшихся пятнах крови.

– Папа!!! – испуганно закричала Ксеня.