Дина Рубина - Синдикат

Одновременно с этим, — говорит, — постоянные банкеты. Чуть ли не каждый месяц торжественно провозглашают какие-то очередные евро-азиатские и афро-европейские еврейские конгрессы. Причем зачинают их где-то «там, у вас» — говорит она. Ловкие люди, вроде этого российского Гройса, раскручивают какой-нибудь тугой кошель, — хоп! — и очередной бурято-монгольский еврейский конгресс осчастливливает Израиль. Почему-то свои центральные пленумы они предпочитают проводить здесь, в отелях на Мертвом море, или в Кейсарии, или в Герцлии, — какие не снились, друг Горацио, всем вашим мудрецам… Заседают, провозглашают, пишут куда-то воззвания и петиции… Пир во время чумы…

Впервые в Иерусалиме состоялся так называемый Парад гордости, — говорит Мара, — человек 60-70 пидеров и лесбиянок маршем прошли по истерзанным террором улицам. Иерусалим, как одряхлевший лев, лишь отмахивался от этого шествия.

Мара торопилась: в двенадцать на горе Герцля, на военном кладбище хоронили двух солдат, погибших вчера на Севере. «Я исхоронилась своих соотечественников, — говорит она, — у меня в сумочке всегда лежит черная косынка — для кладбища».

…За эти несколько дней как-то решительно и сразу повзрослела дочь. Вчера, рассматривая разворот газеты с фотографиями жертв — и все, как на подбор, белозубые, бровастые, кадыкастые ребята, — проговорила сухо, почти бесстрастно: «Погибают мои женихи…».

Сильно вытянулась за последнее время. Похудела.

И больше не плачет…»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

По летному полю аэропорта Бен-Гурион, так же, как и по всей стране, свободно разгуливали кошки. Мы стояли в буфете на втором этаже, в зале ожидания вылета, и через огромные окна смотрели вниз, на самолеты. Вдоль летного поля наперегонки мчались две повозки со сложенными трапами. Они были похожи на колесницы, двое молодых людей в ядовито-желтых жилетах авиационных служащих сидели на них, откинувшись, в позах возниц, вот только лошадей прогресс выпряг из упряжки и пустил на колбасу.

…В самолете за нами сидела молодая женщина с годовалой дочкой, все время плачущей, — очевидно, у нее резались зубки. Сосед по креслу, пожилой господин строгого вида, забрал у женщины ребенка и весь полет ходил с младенцем на руках взад-вперед по самолету. Когда мать пыталась забрать ее, девочка поднимала оглушительный рев. Господин говорил без улыбки: — вот это комплимент! — и продолжал ходить по проходу до самого конца полета, пока не объявили снижение.

Борис сложил вчетверо газетный лист, откинул голову и закрыл глаза… Я заглянула в лист и прочитала абзац из статьи Саши Чернавского, нашего соседа, политолога: «…надеяться на какие-то моральные ценности, когда юный террорист перед терактом звонит по мобильному матери — „мама, что мне делать?“ — в надежде, что она уговорит его бежать… И что отвечает мать, которая выносила этого ребенка под сердцем и вырастила его? Мать отвечает:

— «Да укрепит Аллах твое сердце, сынок!»…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Поскольку темпы Восхождения с началом войны в Израиле снижались все больше и больше и, наконец, опустились до нижней критической отметки, зашевелились и зарычали американские спонсоры. Они изрыгнули пламя, которое припекло аллигаторов в Центре. Аллигаторы разинули пасти и клацнули зубами, у Клавы затлела толстая задница.

В Центре придумали и утвердили несколько новых ставок. Пригласили несколько умных университетских голов — очередных идиотов, которые ни черта не смыслили ни в России, ни в деле вдохновления на подъем.

(На языке Синдиката это, правда, называлось другим словом — «призыв». Наши кормчие до сих пор мыслили военными категориями. И это понятно — более полувека, со дня основания, Страна находилась на осадном положении. Поэтому у многих местных, которые в этом родились, сдавали нервы.

Понятно, что Страна постоянно нуждалась в новых «призывниках» — те, как правило, если не уезжали, принимали положение таким, каким получали в пользование, и жили той жизнью, какую Страна на них наваливала. Тем более что было в этой жизни, помимо тягот, еще и странное, трудно объяснимое посторонним, родственное очарование…)

Словом, приглашенные советники изобрели очередной блицкриг, операцию «Горячее слово», сроком на четыре месяца. Вызванный в Иерусалим и там, как обычно, наполучавший от начальства пенделей, Клава по приезде собрал всех синдиков на перекличку.

Идти в народ — вот был основной мотив его ора.

— Идите, убеждайте, говорите! — кричал он. — Что вы сидите в своих кабинетах?! Евреи не восходят сами собой, их надо убедить!

Посреди переклички вбежала Рутка с Клавиным мобильником, — вытаращив глаза, молча исступленно жестикулируя. — Из Аргентины!!! — шипела она. — Из Аргентины!!! Таким обычно было у нее лицо, когда Клаве звонил сам Верховный. По-видимому, он и звонил. Из Аргентины. В связи с их экономическим кризисом, несколько семей тамошних богатых евреев ринулись в Израиль. Так что в Синдикате воспряли, расправили плечи и уже намечтали себе новое направление деятельности. Но разве под силу было танго-гитарной Аргентине перешибить могучую, топкую, сивушную Россию по части поставки восходящих!

Клава вскочил и, прижимая мобильник к щеке, засеменил в свой кабинет. Вышел оттуда минут через пять с потрясенной растерянной улыбкой. Разговор, по его пересказу, состоялся приблизительно следующий:

— Клавдий, — сказал Верховный Синдик, — вот я стою на трапе самолета и смотрю вдаль, на Буэнос-Айрес. И у меня хорошо на сердце… А в сторону России я не хочу смотреть, и на сердце у меня печаль… Ты понимаешь меня?

— Нет, — сказал ошалевший Клава.

— Я скажу тебе — что делать, Клавдий: надо работать. Надо сделать сначала одно, потом другое, потом — третье. Сначала сделать одно, и только потом другое, а уж потом и третье… А теперь я улетаю, прощай.

Все это Клавдий пересказал нам, по-прежнему пытаясь осознать, — уж не напился ли часом, по-человечески, наш Верховный.

— В подробности не вдавался? — спросил доктор Панчер.

— Нет, — ответил Клавдий…

Он сказал задумчиво:

— Чует мое сердце, они пришлют нам еще какого-нибудь… надзирателя… И ведь его тоже надо будет куда-нибудь законопатить… Мы лезем из садика, как тесто из кастрюли, замбура ! Не убить ли мне кого-нибудь из вас, а, ребята? Например, тебя, Анат Крачковски…

— Это я, — перебила его баба Нюта задорно. — Это я буду по всем по вам сидеть шиву…

— Я знаю! — вдруг проговорил Петюня. — Знаю, что делать! Предоставьте мне решение этой проблемы.