Дина Рубина - Синдикат

Не волнуйтесь, сказал он, вот уже я звонил пожарным, они приходили и… и осмотр помещения вселил в них оптимизм… Лучше, говорит, послушайте анекдот…

К тому же, на днях обнаружилось, что новое помещение не предусматривает наличия туалетов. Эта скандальная ситуация выяснилась на одной из перекличек. Петюню взяли за жабры, он сник, погрустнел и задумался…

— В конце-концов, — наконец сказал он, — можно купить биотуалеты.

— Я не хочу биотуалеты, — оборвал его Клава.

Петюня поднял нос:

— Почему?

Клава нахмурил лоб, задумчиво затянулся сигаретным дымом и наконец весомо произнес:

— Они воняют!

Петюня понял, что пахнет жареным, и засуетился, потерял лицо… велел Рутке вызвать со двора строителей.

Те явились. Видимо, он и вправду привел их с вокзала, и неизвестно, где они ночевали и мылись, — во всяком случае, облик этой троицы не посвежел с начала Великой стройки.

— У вас есть проект? — строго спросил Петюня старшего, возможно, бригадира.

— Нет… — простодушно удивился тот…

— А как же вы строите?

— Но ты же нам нарисовал на проездном талоне.

— Так я только приблизительно объяснил — чего я хочу!

— Ну, вот мы и строим…

Они глядели друг на друга взором давних собутыльников. С виду Петюня вполне мог присоединиться к этой бывалой бригаде и даже возглавить ее…

…И только письма Азарии…

Уже не раз я обнаруживала, что в особо тяжкие минуты его письма, вопреки всему, несут в себе такую нежность, такое утешение, что слезы благодарно наворачиваются на глаза. В такие дни его свистящий бич проносится в небе, не задевая моей макушки. Наоборот: строки лирических стихов или чьих-то писем, извлеченных им откуда-то из небесных закромов, как всегда, крадущиеся по зыбкому краю моего настроения, отвлекают, обращают взгляд в другую сторону, в совсем иную жизнь… Бывает, он просто цитирует стихи: «Иерусалим — Венеция Бога…» — и вообще, любит поэзию Амихая…

Иногда, оборвав описание очередного теракта, спрашивает меня голосом Эмили Дикинсон: «Жив ли еще Бог? Друг мой — дышит ли он?»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Меня пригласили на спектакль в один из тех небольших театров, которые носят имя затеявшего их режиссера или актера. Я, как обычно, не нашла в себе сил отказаться, хотя уже много лет театр не люблю и, глядя на сцену, испытываю неловкость и недоумение. Это была пьеса известного драматурга-символиста — долгие тирады, напыщенная речь, актеры «изображают» по условиям игры и с первого своего появления подмигивают зрителю:

— «Мы изображаем, ты ж понимаешь!».

Главный герой говорил что-то вроде:

— Свободная жизнь, волны света, свет, плывущий на волнах света, воздух, вливающийся на волнах воздуха… — и так далее…

Я сидела, тосковала и думала — когда ж я научусь отводить от себя эту мороку, и кто мешал мне сказать, что начальство срочно посылает меня в Казань или Ростов? Чертовы канальи, думала я, до каких пор вы будете морочить людей?

В антракте мы с Борисом забрели в буфет, взяли по чашке кофе и сели за столик у окна. Оно выходило во двор — проходной двор, образованный еще двумя домами по соседству. Все они были выкрашены в тот особый бледно-желтый цвет, каким в большинстве своем выкрашены старомосковские дома в центре города. Осенью, после дождя, он всегда оставляет впечатление последнего, еще не совсем погасшего солнца…

Я смотрела на низкую и глубокую арку, на крытый черным толем сарай, на ствол огромной липы, в высокой развилке которой застрял мятый футбольный мяч, угодивший туда, может быть, года три назад. Рядом с аркой кривилась водосточная труба, за колено ее цеплялась бельевая веревка… И все это было так трогательно и по-настоящему поэтично, — чего недоставало и пьесе и актерам, — что я смирилась с потерянным вечером, и долго еще этот тихий старый двор в центре города-монстра стоял у меня перед глазами…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Microsoft Word, рабочий стол,

папка rossia, файл santa-Luchia

«…за последние дни несколько раз удавалось вырваться из загаженной атмосферы Синдиката. Вчера, например, встретилась с Мариной в „Старом фаэтоне“. Мы заказали итальянский салат, мой любимый, — моцарелла с помидорами, — и сидели часа два, обсуждая, — кто бы прислушался к нашему разговору! — куда деваются люди, когда они умирают, ведь они явно остаются существовать в пространстве… Но как и в каком?.. Марина рассказала, как умер на днях один ее друг, дрессировщик в уголке Дурова, как долго она собиралась и никак не могла прийти к нему на выступление, как он позвонил ей из больницы накануне смерти, и какой это был точный по репликам, удивительный разговор двух людей, похожий на обстоятельное обсуждение хозяйственных дел того, кто уезжает, с тем, кто остается на хозяйстве…

Потом заговорили о детстве, вспоминали людей детства — я вспомнила слепую старуху-нищенку, иногда я отдавала ей свой бутерброд с повидлом, который покупала в школьном буфете за 4 копейки. Самым страшным было подойти и отдать, положить в сморщенную грязную ладонь этот бутерброд, передать его так, чтобы не коснуться ее жестких ухватистых пальцев… Вспомнила, как однажды бесшумно шла за ней по липовой аллее, хищно прислушиваясь к бормотанию: «Липа… это липа пахнет… липа хорошо от кашля помогает… От всего липа помогает… и только от слепоты моей проклятой ничего не поможет…»

Я описывала странное свое чувство, что старуха где-то жива. Прошло с тех пор лет сорок… Марина кивала, говорила: — да-да, конечно, совершенно живехонька…

…Так начался этот тематический вечер, подготовленный каким-то прохвостом-издевателем не из самых высоких чинов, — там, над нами…

Часу в седьмом мы поднялись и вышли, и на Большой Никитской, возле витрины театра Маяковского, остановились в остолбенении: на строчке «Сегодня» было написано: «концерт Робертино Лоретти».

— Что-что? — спросила я. — Как это? Он разве жив?

— А ты разве жива? — спросила Марина.

— Нет, ну я в том смысле, что о нем ведь сколько не было слышно, а? Помнишь — «Джяма-а-аайка!»… Как я была влюблена в него в первом классе!

— И я тоже, — сказала она.

— Я ради него, знаешь, на спор перепрыгнула широченный арык, на дне которого валялась страшная железная арматура…

…И мы, как сном влекомые, пустились искать кассы, которые почему-то находились не в самом театре, а где-то в другом подъезде. И кассы заворачивали за угол, ускользали и прятались в каких-то подъездах и смежных магазинах.

На ступенях одного из них стоял молодой человек с билетами в руках.

— А почем ваши? — спросила Марина.