Харуки Мураками - Подземка

Наверняка нечто из ее головы рвется наружу. Я почувствовал. Нечто очень важное. Но выпустить его толком не удается. Способы и силы, которые могут выразить это, пусть на время, но утеряны. И это нечто существует внутри нее, в некоем месте — живо-живехонько. А ей лишь остается, сжимая чью-нибудь руку, тихонько взывать: «Оно там! »

Она долго-долго не отпускала мою руку.

— Спасибо, — поблагодарил я, и пальцы медленно и тихо распустились.

— Если проводить день за днем у постели, прогресс выздоровления почти незаметен — все протекает крайне медленно. Но если посмотреть в перспективе, она поправляется однозначно. Не будь этих изменений, каждый день превращался бы в пытку. Кто как, а я бы не вынес. Хотя уверенности в том, что не вынесу, у меня нет. Однако в Сидзуко есть сильное стремление скорее поправиться. Я это чувствую. Это стремление поддерживало меня до сих пор.

Врачи реабилитационного центра не могут не оценить ее отчетливую волю и выносливость.

— Она никогда не говорит «тяжело», «устала», — продолжает, сжимая руль, Тацуо. — После перехода в эту больницу ежедневные занятия велись все год и три месяца. Она тренировалась двигать руками и ногами, говорить, помимо этого выполняла под контролем врача другие упражнения для восстановления разных функций. Даже посторонним взглядом заметно, что это непросто. Требуются неимоверные усилия и терпение. Наверняка давят всякие мысли. Но на вопрос врачей и медсестер «устала? » она ответила согласием всего три раза. Всего три!

Именно это позволило ей восстановиться до такой степени, утверждает весь персонал. Пока она первые несколько месяцев лежала без сознания, подключенная к аппарату искусственного дыхания, врачи считали, что восстановление невозможно, хотя вслух этого не говорили. О том, что она сможет говорить, даже не мечтали.

— Что вы хотите сделать, когда поправитесь?

— Уееий.

Этого мне не понять.

— Путешествовать… да? — подумав, спрашивает брат.

— Да, — отвечает она и кивает.

— А куда хочешь поехать?

— И-нии-ан.

Это было сверх понимания. Но, попробовав несколько неудачных вариантов, пришли к выводу, что речь идет о Диснейлэнде.

— В смысле — Диснейлэнд? — задает вопрос брат.

— Да, — отвечает она и уверенно кивает.

Если честно, связать между собой «путешествие» и «Диснейлэнд» непросто. Мы — живущие на территории Большого Токио мы — поездку в Диснейлэнд путешествием не считаем. Но если предположить, что у нее в голове отсутствует осознание расстояния между «здесь» и «Диснейлэнд» (причем так оно, по-видимому, и есть), то «поездка в Диснейлэнд» представляется «путешествием в неизвестность». Соберись мы сейчас в Гренландию — что мы, в принципе, о ней знаем? Но если по существу, ей добраться до Диснейлэнда труднее, чем нам поехать в самую дальнюю точку мира.

Дети Тацуо (восемь лет и четыре года) прекрасно помнили прежние поездки в Диснейлэнд с Сидзуко, и каждый раз, приходя в больницу, рассказывали ей о тех поездках: как им был весело. Так Диснейлэнд стал для нее символом «свободы и выздоровления». Но помнит ли она сама о тех поездках, не знает никто. Это может быть воспоминание, уже внесенное извне. Ведь она не помнит даже свою комнату в доме родителей.

Однако пусть это реальность или фантазия, в ее сознании существует однозначный образ Диснейлэнда. Я могу ощутить его совсем рядом, но что конкретно представляет собой этот образ, неизвестно. Моя бы воля — хотел бы я его увидеть ее глазами. Но это, естественно, невозможно. Увидеть его может лишь одна Сидзуко.

— Хотите съездить в Диснейлэнд всей семьей? — спрашиваю я.

— Да, — ясно отвечает она.

— С братом, его женой и детьми? Она кивает.

Тацуо говорит, обращаясь ко мне:

— Только нужно прежде хоть немного научиться кушать и пить ртом, чтобы удалить из носа трубку. Тогда и съездим всей семьей на машине.

Затем берет Сидзуко за руку.

— Хорошо бы поскорее, — говорю я Сидзуко.

Она опять отчетливо кивает. Ее глаза обращены ко мне, но видят «того другого», что на той стороне.

— На чем ты хочешь покататься в Диснейлэнде? — спрашивает Тацуо.

— Оуэ-оуэ.

— Роллер-костер? — перевожу я.

— «Космическая гора»! — восклицает Тацуо. — Точно! Ты у нас такие аттракционы любишь.

Напоследок я еще раз пожал Сидзуко руку.

— Можно еще раз пожать вам руку? — спрашиваю я.

— Да, — четко отвечает она.

Подойдя к креслу-каталке, протягиваю руку, которую она жмет сильнее, чем в первый раз. Долгое рукопожатие — будто она пытается передать мне что-то еще более важное. Мне давно не жали руку с такой силой.

Еще долго оставалось у меня ощущение этого рукопожатия: и по дороге из больницы домой, и уже дома. Словно память о тепле на солнцепеке в зимний полдень. Если честно, оно со мной и по сей день. Может, сохранится и дольше. Сидя сейчас за письменным столом, я чувствую, как это тепло помогает мне. И кажется, будто все, что я должен написать, собрано в этом тепле. «Того другого», на которого смотрела она, я воспринимаю как своего. Я машинально слежу за ее взглядом. Но вижу лишь голые стены.

В тот вечер, перед посещением больницы, я думал, что должен ее воодушевить. Затем размышлял над тем, как я смогу это сделать. Считал, что просто обязан. Но это оказалось лишним. Даже не стоило задумываться. В конечном итоге наоборот — воодушевила меня она.

Работая над черновиком, я серьезно задумываюсь: что же это такое — «жить»? Спустя время и передо мной встал этот «фундаментальный вопрос». Если бы я оказался на месте Сидзуко, смог бы сохранить так же крепко, как и она, волю к жизни? Есть ли у меня соответствующее мужество? Есть ли у меня терпение? Смогу ли я так же крепко и пылко пожимать чью-либо руку? Спасет ли меня любовь людей? Не знаю. Нет, честно — уверенности у меня нет.

Многие люди в мире ищут спасения в религии. Однако если религия доставит им боль и лишения, куда тогда обращаться за помощью? Беседуя с Сидзуко, я несколько раз пристально всматривался ей в глаза. Что сейчас видят ее зрачки? Что сейчас освещает их луч? Когда она поправится и сможет говорить, я хочу непременно спросить ее об этом: «Что вы тогда видели? »

Нет, это будет позже. Первым делом — Диснейлэнд. Путешествие в Диснейлэнд. Что ни говори, это и станет отправной точкой.

Полиция так ничего и не усмотрела за комизмом

«Аум Синрикё».

Адвокат Накамура называет себя «адвокатом вроде земского врача». Его офис расположен рядом со станцией Матида линии Одакю. Очень светлое и аккуратное помещение, несколько адвокатов работают в своих кабинетах, им помогают молодые секретарши. В атмосфере офиса ничего надуманного и броского. Такая атмосфера как нельзя лучше подходит г-ну Накамуре. Ему сорок лет, но благодаря очень живым глазам он выглядит моложе.