Евгений Алёхин - Рутина

Нельзя было терять ни минуты. Я быстро зашел в вагончик, собрал свои вещи, переоделся. Нашел ручку и листок бумаги. Нашел скотч. Приклеил записку к двери вагончика: «Женя, прости, пожалуйста, но больше не могу работать. Удачи, обнял». Денег у меня совсем не было, только жетон на метро, но я отключил телефон и вышел на трассу. Первая же машина, какая-то разбитая «шестерка», остановилась, когда я вскинул руку.

– Вы в Питер?

– Садись.

Судя по виду, они были двумя подсобниками, как и я. Спорили всю дорогу. Я сидел на заднем сиденье и слушал их странный разговор.

– Говорим, что света не было, так? – Так. Но если он проверит? – А как он проверит? – Ну как-то проверит. – А что нам сказать? Может, типа что-то у твоей жены случилось?

Они меня высадили у Комендантского проспекта.

– На бензин можешь докинуть?

– Простите, мужики. У меня ноль. Сам только что свалил с объекта.

Я был свободен. Марат звал устанавливать двери с ним, но это завтра или позже. Я подумал о Лене, о том, что проведу с ней эту ночь, и у меня встал.

Рано лег, проспал десять часов и еле заставил себя выйти на пробежку. Обычно выхожу в пять сорок, но сегодня спустился на улицу чуть позже шести. Даже дедушку-швейцара не пришлось будить. Раскладушку он собрал, и было слышно, как схаркивает в раковину, умывается в уборной за стойкой регистрации. Ключ лежал на полке; я открыл ворота сам и побежал трусцой. День уже поимел власть над ночью. Люди мешали мне на тротуаре, пока бежал вдоль берега моря по плитке, имитирующей брусчатку. Слева – гостиницы, готовые к новому сезону и еще не достроенные, магазины, которые вот-вот откроются, рестораны, где персонал только заступает на смену. Справа вода бурлит и бьется о каменный волнорез, готовая выпрыгнуть, дотянуться до меня, до других бегунов, до вьетнамцев, китайцев, реже русских, делающих зарядку. Оббежал их всех – навстречу небольшой горе. Осилил всего полкилометра, хоть бежать здесь хорошо, переключился на размеренный шаг. Сил нет, видимо, вчера перестарался. Дошел до своего любимого маленького пляжа, где обычно по утрам плаваю вместе с группой местных пенсионеров. Но их уже не было. Стало одиноко, не захотелось плавать без них между пустым берегом и пришвартованными рыбацкими лодками. Решил сперва написать эту главу, а потом пойти на пляж, перед обедом или на закате.

Марат сказал:

– Мы сейчас находимся в романе. Это все материал для одной из твоих лучших книг. Живете чуть не вдесятером, как в бараке, воруете еду в магазинах, ну и главное, конечно, это наша работа.

Когда я просыпался, как правило, все еще спали. Наша с Леной берложка была за шкафом, на икеевском тонком матрасе, под журнальными вырезками, приклеенными Костей и Дарьей на стену. Под молодым Томом Йорком в болотном дождевике, по пояс голой Кейт Мосс, стоящей спиной и повернувшей отрешенный взгляд в объектив, под какими-то цитатами и случайными страницами. Поживи в этом моменте, говорил Марат. Прошлое не вернуть.

Я вставал, целовал Лену, она сонно улыбалась. Подсвечивая себе дисплеем мобильника, перешагивал через Вовика Негра-Негра (обычно он спал один, но несколько раз приводил баб – это были, как говорится, «шавки» в футболках-поло «Лакост» или что-то типа того, простые и раскрепощенные), тихонько ступая, изредка спотыкаясь о книги, которыми был усеян пол, проходил мимо платонической пары Костя-Дарья. Они спали ближе к выходу из комнаты, их головы были почти под хлипким столиком Кости, рабочее пространство над которым было украшено портретом величайшего писателя Кирилла «Сжигателя трупов» Рябова, сделанным в офисе магазина бытовой техники, когда я покупал на его имя ноутбук в кредит.

На кухне я ставил воду для овсянки, реже готовил яичницу, делал легкую зарядку-разминку. Тут было довольно тесно, чтобы отжаться, нужно было поставить табуреты на стол. Моей спине не очень нравилась эта работа. После завтрака делал контрольный звонок Марату – да, проснулся, собрался, – укладывал сумку с инструментом на тележку с колесиками, в коридоре, почти на выходе, как раз заставал сонного Вовика Негра-Негра, трущего свой нос и прическу одной рукой, почесывающего яйца в семейниках другой, нехотя собиравшегося продавать унитазы.

– Толерантная зига! – говорил я ему полушепотом.

– Хуй мусорам, – отвечал он, подмигивая.

Мы говорили, что живем в «Автово», но это было не совсем так. На таком же расстоянии, даже чуть ближе, было метро «Проспект Ветеранов», где жил Марат с женой, ее родителями и сыновьями. Просто, говоря «Автово», наверное, я и Костя пытались приблизить центр города, до которого было от нас ехать и ехать.

До Марата я добирался на троллейбусе.

– Здаров, сынок!

– Добрейшее, отец!

Спускались в метро или прыгали на маршрутку, два работяги с сумками, запачканными монтажной пеной. Я дремал, и время шло очень медленно. Думал о сексе с Леной, хотел провалиться в воспоминание о минувшей ночи, о том, как мы лежим за шкафом в позе «чайные ложки» и слышно, что Костя с Дарьей смотрят сериал или фильм, только в оригинале (Костя же сноб!). Приходится делать все очень тихо, дышать только через нос, не издавая ни звука, и от этого возбуждение нарастает. Половой хуй набухает в Лене, медленно-медленно достаю до дна колодца и возвращаюсь ко входу, дразню, скользя по поверхности, пока желание не заставляет погрузиться в нее вновь. Лицевые мышцы дрожат, сдерживая всхлип.

Чем медленнее все делаешь, тем сильнее хочется застонать. Кончаю Лене на ногу и слышу Костин робкий смешок.

Он нас слышит? Нет, просто в фильме Тодда Солондза отец, объясняясь с плачущим сыном, признается, что растлил его десятилетнего друга.

– Would you ever fuck me? – спрашивает сын.

– No. I’d jerk off instead, – отвечает отец.

– Ой-ой, – говорит Дарья.

Хотелось, чтобы путь длился и длился. Но мы внезапно приезжали, светало, ждала работа, неотвратимая как гильотина. В стране был очередной кризис, Костя и Дарья категорически не могли найти работу, Лена пока нерешительно присматривалась к разным объявлениям в сети и на бумаге. Падение рубля сказалось и на ценнике нашего ремесла: Марат говорил, что год назад платили существенно больше. Но и так он отдавал мне сорок процентов, и получалось лучше, чем с Женей на заливе. Работа была потяжелее, зато она постоянно менялась, новые квартиры, новые клиенты, новые районы. В среднем мы устанавливали три межкомнатные двери в день, но случалось и пять.

Входя в очередную квартиру, я сразу принимался снимать старые двери, выламывать проемы. Орудовал гвоздодером, устанавливал его между деревом и бетоном, со скрипом раздербанивал старые толстые гвозди и доставал, как нервы из зубов. Засохший коричневый выдергивал с помощью старого зубила. Марат заполнял бумаги, проверял, нет ли брака в материалах, пересчитывал полотна, замки, наличники. Когда один проем был готов, мы делали замер по высоте, иногда ломали бетон, иногда подрезали дверь, и, пока Марат подготавливал новую коробку – фиксировал ее в проеме, – я врезал петли, погружал их в полотна. В середине дня пили чай, иногда клиенты предлагали поесть, а иногда просто ставили перед фактом: стол накрыт, заходите на кухню, мы не будем вам мешать.